Старик покачал головой.

– У нас здесь глушь. Но в городе болтают про сумасшедшего лекаря, который изгоняет демонов и разговаривает с призраками.

– Это я, – усмехнулся Фтис. – Только демонов не изгоняю. А призраки – это так, для бедных аристократов, которые не любят платить.

Отец хрипло рассмеялся и тут же закашлялся. Я подошла, налила из чайника теплой воды, подала ему.

– Пейте маленькими глотками, – велела я. – И не спешите.

Его отец, Герман, мужчина коренастый и с поломанным носом. В молодости, уверена, он был невероятно красив и статен. Даже сейчас, в возрасте, еще угадывалась хорошая фигура и попытка держать спину прямо. Но годы брали свое.

Сначала мы сели почаевничать – устали с дороги, замерзли. И тут очень пригодились наши запасы еды, которые мы по привычке всегда имели с собой. Вяленое мясо, сухари, орехи и медовые лепёшки легли на скудный стол отца Руди. У него нашлась лишь картошка с морковью, пара банок молока и ломоть хлеба.

Сначала Герман ел жадно, молча. В его глазах то и дело блестели слёзы. Наевшись досыта, возможно, впервые за несколько недель, он перевел взгляд на сына. Его глаза бегали по лицу Фтиса, подмечая новые черты и странности – например, еще не смытый грим. Я заметила, что он хочет задать много вопросов, но не решается, и предложила Герману осмотреть его и полечить, ведь как‑никак Фтис травник, каких поискать.

Герман непроизвольно отшатнулся от этой идеи, как от огня. В его глазах пробежали искры страха и недоверия.

– Ну или я, – успокаивающе добавила я.

– Да, давайте. Что мне терять?

Я взялась за осмотр, Фтис молча смотрел, как я осматриваю отца: проверяю пульс, слушаю дыхание, заглядываю в глаза.

– Легкие слабые, сердце шалит, суставы болят, – сказала я. – Но жить будет, если за ним ухаживать.

Отец Руди настороженно покосился на меня, но промолчал.

– Я помогу, – добавила я. – Несколько дней побуду здесь, подлатаю, что смогу. А потом уеду.

– Куда? – спросил Герман.

– В академию, – ответила я. – Один аристократ, у которого мы спасли сына, оказался связан с Академией Альянса. В благодарность он организовал мне возможность поступить туда. А нам как раз нужна лицензия, чтобы спокойно работать, чтобы нас никто не посмел тронуть.

Фтис молчал. Я видела, как он сжал челюсти, ему не нравилась мысль, что я уеду одна, но понимал: так надо.

– И ты с ней? – обреченно спросил Герман.

Фтис отрицательно покачал головой.

Пока я возилась с лекарствами, Фтис с отцом разговорились. Они сидели у печи, пили травяной чай, и старик слушал, не перебивая. С каждым рассказом его лицо светлело, он стал спокойнее и веселее, иногда хлопал сына по плечу, не то подбадривая, не то проверяя, что это не сон, изредка поглядывал на меня.

– Попался нам один граф, – рассказывал Фтис. – Дучке. Толстый, красномордый, с маслеными глазками. Жаловался на живот. Эльза его быстро на ноги поставила. А он вместо платы дал мешок фальшивых монет.

Отец округлил глаза.

– Как так? Он же граф? И такой жмот! И что вы?

– А то, – Фтис усмехнулся. – Я нарядился призраком его покойного отца, что умер за несколько дней до этого. Эльза мне грим сделала – бороду седую, морщины. Явился к нему ночью, завыл: «Сынок, верни деньги, иначе в следующую ночь я приду и утащу тебя с собой».

Отец поперхнулся чаем, закашлялся.

– И он поверил?

– Да! Он очень боялся, что отец не упокоен с миром, и поверил. Его кошмар ожил! Куда ему деваться? – Фтис потряс руками, изображая испуганного графа. – Наутро он принес настоящие деньги. Мы ушли, а он, говорят, еще месяц по ночам спать боялся. Везде горели лампы, и стояла стража.

Отец одобрительно засмеялся до слёз.

– Сумасшедшие. Настоящие сумасшедшие.

– Зато мы научили его, что нас лучше не обманывать, – добавила я, помешивая отвар.

– Правда, он еще всем рассказывал, что мы забрали два мешка золота, а не один. Он ведь никому не говорил, что первый мешок дал с фальшивыми деньгами. И по городу пошли слухи, что мы берем очень дорого, – печально вздохнул Фтис.

Когда отец перестал смеяться, он продолжил:

– Был еще один случай. Барон. Он нас до нитки обобрал. Мы его полечили, а он отобрал у нас деньги да еще избил. Мы тогда еле ноги унесли, но быстро поправились и пошли в суд. Судья оказался подкуплен. Нам еще и присудили барону заплатить, мол, за проживание у него, пока лечили его. Вот такой наглый барон.

Отец побледнел, схватился руками за голову.

– Ах, они твари! В суде никогда никто из людей не выигрывает, только аристократы.

– Мы пошли требовать деньги у него еще раз. И нас опять избили, – ухмылялся Фтис, продолжая рассказ.

– Зачем? Вы что, дураки?

– Так ко второму суду мы подготовились. Я вышел на площадь после этого – избитый, окровавленный, с артефактом в руке, который якобы определяет зло. Стал кричать про нашу долю, про то, что лечим почти бесплатно, а барон последние крохи отбирает. Что он упырь, вампир, зло во плоти. И что судью он тоже укусил, и тот становится злом. Что нужно сплотиться против всепожирающего зла.

– Да ладно. И что дальше? – спросил отец, всё такой же бледный, но это не помешало ему откусить кусочек медовой лепёшки.

– А как же, – усмехнулся Фтис. – Толпа подняла шум. Часть толпы, правда, состояла из наших друзей – бродячих артистов. Эльза вылечила у них ведущего актёра, и они взялись нам помочь, – он заговорщически наклонился к отцу.

Герман схватился за сердце.

– Да за это же могут казнить! – запричитал он.

– Я выступал перед всеми, крича, моля и стеная о добре и зле. Я говорил, что лечу людей почти бесплатно, а этот барон избил меня за то, что я лечу людей. Разве он не зло?

– Толпа кричала: «Святой! Так и есть! Ты вылечил меня! Меня! Меня! Лекарям слава! Судью на виселицу!».

Фтис выпрямился, заулыбался, загордился собой:

– Судья поддался общественному давлению и, пытаясь спасти себя, осудил барона.

– Не может быть!

– Я выиграл суд, – победно продолжил Фтис. – Нас отпустили с миром и деньгами. Мы ушли из того города еще и с интересной репутацией.

Отец замолчал, нахмурился.

– Мы выжили, – тихо сказала я. – И стали сильнее.

Герман сидел, нахмурившись, его грудь тяжело вздымалась, старик думал, смотря на огонь в печи.

Наконец, он заговорил, тихо, нравоучительно:

– Не дело это – нам с аристократами бодаться. Затопчут и не заметят даже.

– А не бодаться – так ведь тоже затопчут, отец, – примирительно и обреченно заметил Фтис. – Исход один, жизнь разная. В борьбе есть хотя бы шанс.

Герман покачал отрицательно головой, но ничего не сказал.

Ближе к ночи, после нескольких лечебных настоев и еще парочки медовых лепёшек, разговор снова зашел о жизни, что пробежала за эти пятнадцать лет у них вдали друг от друга.

Герман рассказал про их жизнь с Майелой, матерью Фтиса. Голос его стал тихим, будто он боялся потревожить память. Она была женщиной редкой красоты – так тепло говорил о ней Герман.

– Она тяжело переживала о тебе, сынок, и одной суровой зимой подхватила простуду. К весне ее не стало, не дожила буквально два дня до первых подснежников, – голос дрожал, иногда срываясь на хрип, исходящий будто из самой души.

– Она уходила легко, говорила, что встретит там тебя. «Слишком долго мы не виделись, – шептала она, – как он там, на небесах, один? Скучает, наверное». Она похоронена у южного холма, где каждую весну расцветает больше всего подснежников.

Герман замолчал, глядя в огонь. Языки пламени плясали в его глазах, и я поняла: он прощается с ней снова, каждую ночь.

– Ты сходи навести ее, сынок. Скучает ведь там, на небесах, одна, – прошептал он тихо, спокойно. Но в его голосе звучала такая обреченность, что у меня защемило сердце.

А глаза его стали стеклянными, обреченными, будто и сам он планирует ее скоро навестить и остаться с ней.

Фтис замер.

Воздух в комнате стал тяжёлым, как перед грозой. Он забыл, как дышать. В его глазах блеснули слёзы, но не те, что от слабости, а которые жгут изнутри. Челюсти сжались, послышался скрип зубов. Он посмотрел на отца, хотел что‑то сказать, но только сглотнул и отвернулся. Я видела, как дрожит его рука, сжатая в кулак.