Я медленно подошла. Шрамы застарелые, с грубой рубцовой тканью. В моей практике такое уже не лечится – только хирургически иссекать, да и то не факт, что поможет. Но у меня теперь не скальпель, а магия.

Я закрыла глаза, положила ладони на его спину и попыталась найти тот самый внутренний поток. Он откликнулся сразу теплой волной, которая потекла откуда‑то из груди в руки.

– Ох, – выдохнул Руди. – Чувствую. Давай, девочка, давай...

Я не знала, что делаю, просто держала руки и позволяла этому теплу течь. Представляла, как разглаживаются старые рубцы, как уходит боль, как ткани становятся эластичными и живыми, как будто я не швы накладываю, а рисую здоровье.

Через минуту меня начало пошатывать. В глазах потемнело.

– Хватит! – рявкнул Руди, стряхивая мои руки. – Хватит, сказал! Ты сейчас в обморок упадешь, а мне тебя тащить?

Я опустилась на землю, тяжело дыша. В голове шумело, руки дрожали. Но Руди сидел удивительно прямо и осторожно поводил плечами.

– Зараза, – проворчал он тихо. – Уже лет десять так не мог спину разогнуть. А ты...

Руди обернулся и посмотрел на меня. Взгляд у него показался мне странным – смесь удивления, жадности и чего‑то похожего на надежду.

– Ты даже не представляешь, сколько ты теперь стоишь, девочка, – прошептал он. – И надеюсь, никогда не узнаешь на своей шкуре.

– Почему? – спросила я, все всё еще пытаясь отдышаться.

– Потому что те, кто узнают, обычно долго не живут. Или живут, но в золотой клетке, где даже в туалет без охраны не сходят.

Я промолчала. Но внутри поселился холодок. Кажется, моя вторая жизнь будет еще интереснее, чем первая.

Когда мне стало легче, я еще немного подержала руки на спине наставника. Совсем чуть‑чуть, Руди следил, чтобы я не вырубилась снова. Но даже эти минуты дали результат: он двигался заметно легче, морщился меньше, и в глазах появилось что‑то живое.

– Хватит, – остановил он меня, когда я в очередной раз потянулась к нему. – Хватит, я тебе говорю. Идем.

Мы прошли вдоль реки еще немного, и он откопал еще один схрон. Последний, как оказалось. Под камнями лежала пара медяков, дубовая горбушка и жестяная кружка с почти дырявым дном, которую он всё равно бережно завернул в тряпку.

– Всё, – проворчал Руди, пряча монеты в карман. – Заначки кончились. Дальше будем жить тем, что заработаем. Или сдохнем.

– Оптимистично, – буркнула я.

– Реалистично, – поправил он.

С этими словами мы двинулись к городу.

Город назывался как‑то невыговариваемо, я даже не пыталась запомнить. Для меня он стал просто первый город в новой жизни.

Руди перед входом схватил меня за плечо и зашипел в ухо:

– Молчи. Поняла? Вообще молчи. Рот открываешь, только если я скажу. Ходишь рядом, глаза в пол, ни на кого не смотришь, никому не улыбаешься, никому не помогаешь. Ты моя глухонемая племянница. Поняла?

– Поняла, – кивнула я.

– Молчать – значит молчать! – рявкнул он. – Даже не кивай, когда разговариваю.

Я закатила глаза, но спорить не стала. В конце концов, он тут местный, ему виднее.

Город оказался неожиданно большим. Узкие улочки, каменные дома в два‑три этажа, вонь от помоек, крики торговцев, грязь под ногами – классическое средневековье, которое я тысячу раз видела в кино. Но в кино оно как‑то романтичнее выглядело, а на деле просто воняло.

Руди уверенно вел меня куда‑то, изредка останавливаясь и приглядываясь к прохожим. Он кого‑то искал или высматривал. Я молчала, как велено, но краем глаза отмечала всё: где стоят стражники, какие улицы оживленнее, откуда пахнет едой.

Сначала он зашел к какому‑то торговцу, и на все наши медяки купил две буханки хлеба. Черствого, подгоревшего, но хлеба. Я сглотнула слюну, но Руди тут же запихнул буханки в карманы своего балахона.

– Не здесь, – буркнул он. – Потом.

Мы пошли дальше. Я уже начала подумывать, что он просто водит меня кругами, когда он остановился у покосившегося дома на окраине и постучал в дверь.

Дверь открыла изможденная женщина с красными глазами.

– Чего надо? – спросила она без интереса.

– Слышал, у тебя дитя болеет, – начал Руди голосом, каким цыгане заговаривают зубы на вокзалах. – Дай посмотрю. Я знающий, по дешевке лечу. Если не поможет – не возьму ничего. А если поможет – договоримся.

Женщина посмотрела на него с сомнением. Еще бы – оборванец с длинной бородой, сзади девчонка такая же оборванная. Но, видимо, отчаяние пересилило.

– Заходи, – махнула она.

Внутри пахло болезнью. Тем кислым, тяжёлым запахом, который я за сорок лет научилась различать за версту. Запах пота, несвежего белья и застоявшейся мокроты.

На топчане в углу лежал мальчик лет семи‑восьми, худой до прозрачности, с лихорадочным румянцем на щеках. Он кашлял сухо, надрывно, до хрипов в груди.

– Давно болеет? – спросил Руди.

– Вторую неделю, – всхлипнула женщина. – К лекарю ходили, всех денег лишились, а ему всё хуже. Говорят, не жилец.

Я подошла ближе. Руди дернулся, словно хотел меня остановить, но я уже смотрела на мальчика и слушала его дыхание. Одышка. Бледность. Потливость. Кашель сухой, приступообразный. Температура наверняка высокая. И этот запах...

– Воды и тряпок, – приказала я тихо, но твердо, обращаясь к женщине. – Чистых. Быстро.

Женщина метнулась выполнять, даже не удивившись, что заговорил ребенок. Руди бросил на меня уничтожающий взгляд, но я проигнорировала.

Как только принесли воду и какую‑то относительно чистую холстину, я разорвала ткань на полосы и быстро соорудила себе повязку на лицо, закрыв рот и нос. Потом протянула такой же кусок Руди.

– Надень, – потребовала я.

– Чего? – опешил он.

– Это заразно, – пояснила я, уже склоняясь над мальчиком. – Воздушно‑капельным путем передается. То есть, если он кашляет, а ты дышишь, то заболеешь тоже.

Руди, к его чести, сообразил быстро, переспрашивать не стал, просто нацепил повязку так же, как я.

Я осторожно ощупала мальчику шею – лимфоузлы увеличены. Посмотрела цвет кожи, заглянула в рот, послушала дыхание, приложив ухо к груди. Влажные хрипы в нижних отделах легких, ослабленное дыхание справа. Температура явно высокая, но градусника нет. Кашель мучительный, с трудноотделяемой мокротой. Мокрота – вот что важно. Если она с кровью, тогда совсем плохо.

– Давно кашляет? – спросила я у женщины. – Дней пять? Температура держится постоянно или скачет? Ночью потеет?

– Изначально он просто кашлял, думали, простуда, – запричитала женщина. – А потом температура поднялась и уже не падает. Худеет, сил нет. А ночью... ночью мокрый весь просыпается, хоть выжимай.

Я выпрямилась. Картина складывалась классическая. Либо запущенная пневмония, либо туберкулез. Скорее первое.

– Ты что‑то поняла? – тихо спросил Руди, подойдя ближе, но повязку не снимал.

– Почти, – так же тихо ответила я. – Нужно подумать.

Я положила руки на грудь мальчика. Не для магии – пока просто для концентрации. Но тепло внутри отозвалось само, потекло в ладони, а оттуда – в ребенка. Я не стала сопротивляться. Пусть течет. Главное – не переборщить, как со спиной Руди.

Минута, другая. Я почувствовала, как магия уходит в легкие, как что‑то там меняется. Но это всего лишь капля в море. Чтобы вылечить пневмонию, явно нужно больше, а лучше антибиотики. А у меня только руки и непонятная сила.

– Хватит, – услышала я голос Руди. – Ты зеленая уже. Отходи.

Я убрала руки и чуть не упала. В глазах потемнело, пришлось опереться на стену. Но мальчик... мальчик дышал ровнее. Кашель прекратился, он открыл глаза и посмотрел на меня осмысленно.

– Мам, – прошептал он. – Есть хочу.

Женщина разрыдалась.

Руди мгновенно взял ситуацию в свои руки:

– Мы сделали, что смогли, – проговорил он женщине, подхватывая меня под локоть и таща к выходу. – Завтра зайдем, проверим. Если полегчает, готовь деньги. Немного, посильно. А пока не радуйтесь раньше времени.