– Ты странно говоришь, – заметил он однажды. – Слова правильные, а выговор чужой.

– Я из другого мира, – напомнила я. – У нас там язык другой.

– А почему ты тогда наши слова понимаешь?

Я задумалась. Это хороший вопрос.

– Наверное, тело понимает, – ответила я, наконец. – Девочка, чьё это тело, знала язык. И читать, судя по всему, умела. А я просто... пользуюсь ее памятью.

Руди посмотрел на меня странно.

– И кто она была?

– Не знаю. Но одета неплохо, не нищенка. Может, из купеческой семьи. Может, кто побогаче.

– Ищут ее, наверное, – прикинул он.

– Наверное.

Мы замолчали. Костер потрескивал. Вонючка возился в кустах.

– Ладно, – согласился, наконец, Руди. – Будем учить слова. И твою медицину. И мою охоту. А там видно будет.

Я учила его анатомии, перевязкам, шинам, обработке ран. Он слушал жадно, переспрашивал, запоминал. Его память впечатляла, видимо, натренированная годами охоты, когда надо помнить каждую тропу, каждую ловушку, каждую повадку зверя.

– Бактерии, – бормотал он. – Значит, не порча и не проклятье, а мелкие твари, которых не видно. И их убивает спирт и кипячение.

– Антибиотики бы еще, – вздыхала я. – Но здесь их нет.

– А магией?

– Не знаю. Может, если научиться направлять силу на уничтожение конкретной заразы...

– Пробуй, – пожимал плечами он. – Вдруг получится.

Иногда, когда сил не оставалось даже на разговоры, мы просто сидели молча и слушали лес. Вонючка фыркал где‑то рядом, Руди чистил нож, я перебирала травы.

– Знаешь, – сказала я однажды, – в моём мире я работала в больнице сорок лет. Сорок лет, Руди. И ни разу не чувствовала себя такой живой, как здесь.

– Странный у тебя мир, – ответил он.

– Странный, – согласилась я. – Зато безопасный.

– Скучный?

– Иногда.

Он усмехнулся и подкинул ветку в костер.

– Ну, здесь скучно не будет. Обещаю.

Я поверила.

Так прошло целое лето. И мы задумались о будущем.

– Надо запасаться мясом, травами. Сделаем схроны по реке, как в прошлый раз, чтоб если что всегда могли вернуться и забрать, – сказал Руди.

– В смысле вернуться? – уточнила я. – Зимой сюда не сунешься.

– А мы и не будем зимой соваться, – усмехнулся он. – Схроны делаются на крайний случай. Если в городе всё пойдет по одному месту, если придется бежать без ничего, то у нас будет где перекантоваться, пока не найдем, что делать дальше. И потом, весной сюда же можно вернуться, проверить, что уцелело.

– Умно, – кивнула я. – Страховка.

– Чего?

– Не клади все яйца в одну корзину, – перевела я.

– А, – он хмыкнул. – Ну да. Я всегда так делал. Пока не покалечился, по всему лесу схроны оставлял. Часть нашли, часть так и осталась. До сих пор, может, где‑то лежат.

– Значит, по реке сделаем. Вдоль берега, чтоб и зимой найти смогли. И не глубоко в лес, а так, чтобы с воды виднелись ориентиры.

Следующие две недели мы работали как проклятые. Охота, разделка туш, вяление мяса. Руди учил меня определять, какие куски мяса лучше, как упаковывать, чтобы звери не нашли, как выбирать места, чтобы вода не залила.

– В расщелинах надежнее, – объяснял он. – Если берег каменистый, вообще хорошо. Зверь не достанет, дождь не намочит. И сверху ветками прикрыть, чтобы птицы не видели.

Мы прошли вдоль реки километров пять вниз по течению, отмечая подходящие места. В одном месте – расщелина в скале, метрах в трёх над водой. В другом – дупло в старом дереве, но высоко. В третьем – просто густой кустарник у самого обрыва, если знать – найдешь, а если не знать – пройдешь мимо.

В каждом схроне оставляли по несколько полос вяленого мяса, завернутых в чистую ткань и бересту. И по пучку сушеных трав – самых ходовых, которые могут пригодиться, если придется бежать без ничего.

Параллельно собирали травы для продажи. И Руди рассказывал об этом мире.

Оказалось, что большинство сильных магических растений давно стало недоступно простолюдинам. Магические аномалии, источники силы и даже волшебные леса уже поделили между собой аристократические дома. Каждый клочок земли, где рождалась хоть капля магии, уже оказался нанесенным на карты, огороженным заклинаниями и взятым под охрану семейной гвардией какого‑нибудь барона или графа.

Единственным, еще полностью не разделенным и не освоенным оставался только один магический лес – Безумный лес. И то лишь потому, что по своей протяжённости он не уступал целому королевству. Слишком велик, чтобы какой‑то один род мог его проглотить.

По легендам, именно на его территории когда‑то произошла решающая битва между Добром и Злом. И хотя Зло проиграло, земля впитала в себя его остатки. Говорят, та темная суть до сих пор сочится из‑под корней, поэтому животные и даже растения там куда злее своих сородичей из обычных лесов и часто с различными мутациями.

Этот же лес, где мы решили провести лето, оказался лишённым магии, и поэтому животные и растения тут не отличались агрессивностью.

Руди показывал, что знал сам: горький верст с резким запахом палёной шерсти эффективен от насекомых; древесные ягоды для улучшения и очищения крови; красноцвет двулистный от лихорадки; пушистый лопус, похожий на кусок ваты на ножке, часто используют для компрессов или как материал для обработки ран. И другие местные растения, которые он называл по‑своему. Я нюхала, пробовала на язык, вспоминала аналоги из своего мира.

– Это похоже на зверобой. Противовоспалительное, антимикробное, антидепрессивное, кровоостанавливающее, противовирусное средство. Если смешать с маслом, хорошая мазь получится. Будем сушить, потом продавать.

– А это? – спрашивал Руди, показывая на невзрачный кустик.

– На мелиссу похоже. Успокаивает, снимает спазмы. Тоже берем.

Травы сушили, связывали в пучки, укладывали в тканевые мешочки. Часть оставляли при себе, часть – в те же схроны.

– Торговать будем, – планировала я. – Если не можем светиться как лекари, будем травниками. Меньше денег, но и меньше риска. А схроны – это подушка безопасности. Если в городе что‑то пойдет не так, у нас будет запас, чтобы уйти и не сдохнуть с голоду.

– Про подушку не понял, – признался Руди. – Но остальное верно.

В итоге мы сделали пять схронов с мясом и травами вдоль реки, четыре мешка сушёных трав при себе и составили примерный план действий. Но оставалась одна проблема, и Руди заговорил о ней первым.

– Эльза, – позвал он как‑то вечером. – Меня в этих краях знают. Я здесь десять лет ошивался, в каждом трактире меня помнят. Если я появлюсь в своем обличье, узнают сразу.

– Так измени обличье, – пожала я плечами.

– Легко сказать, – усмехнулся он. – Бороду сбрить – это понятно. Волосы коротко постричь. Но лицо... лицо не спрячешь.

– Можно попробовать, – задумалась я. – В моём мире есть такая штука – грим. Если немного изменить форму бровей, добавить морщины или, наоборот, разгладить... Люди смотрят на лицо в целом, а не на детали. Если детали поменять, могут не узнать.

– Грим? – не понял он.

– Типа... краски для лица. Сажа, жир, глина. Потренируемся.

– Ладно, – кивнул он. – Это потом. А еще имя надо менять.

– Имя?

– Ну да. Рудольф Фальк – это имя, которое знают. Если я буду представляться так же, любой, кто услышит, сразу поймет. Надо что‑то другое.

Я задумалась. Имя должно быть непохожим на старое и при этом неудобным. И желательно такое, чтобы местные не сразу запоминали, меньше вопросов будет.

– Фтис, – попыталась я создать что‑то максимально непонятное и труднопроизносимое.

– Что? – не понял Руди.

– Фтис Имвич, – повторила я. – Звучит чужеродно, непривычно. Если спросят, скажешь, что из дальних земель, с севера. Торговец, травник, бывший охотник. Мало ли.