И мы вышли.

Руди тащил меня быстро, почти бегом, сворачивая в какие‑то подворотни, пока не вывел к реке, подальше от города. Там он, наконец, содрал с лица повязку и уставился на меня.

– Что за ерунда? – спросил он, тяжело дыша. – Что за маска? Ты чего творишь? Что за странные слова – «воздушно‑капельным путем», «пневма… что‑то»? Ты вообще кто?

Я смотрела на воду и собиралась с мыслями. Руди стоял напротив и сверлил меня взглядом.

– Ну? – жестко поторопил он. – Я жду. Рассказывай, кто ты такая, откуда знаешь такие слова, и почему я должен рисковать своей шкурой, таская тебя за собой?!

Я усмехнулась. Шестьдесят два года жизни, сорок из них в медицине, работа с людьми, когда за смену приходилось отбиваться и от пациентов, и от их родственников, и от начальства.

И этот оборванец думает, что меня можно взять на понт?

– Слушай сюда, Руди, – сказала я спокойно. – Ты хотел правду? Получишь. Но сразу предупреждаю: информация секретная, и если ты решишь, что меня выгоднее сдать или продать, я найду способ сделать так, что ты об этом пожалеешь. Я не девочка для битья. Я пережила столько, что тебе и не снилось. Поэтому сиди и слушай, а вопросы задашь потом.

Он опешил. Видимо, не ожидал такого тона от «ребенка». Ну и правильно, пусть привыкает.

– Меня зовут Эльза, – начала я. – Шестьдесят два года. Бывшая медсестра, сорок лет стажа. Трижды пыталась стать врачом, но не сложилось – сначала семья, потом дети, потом муж, который решил, что его карьера важнее. Всю жизнь я заботилась о других, а когда рухнула с инфарктом прямо на улице, рядом никого не оказалось. Умерла я там, под забором, одна. И это, между прочим, очень отрезвляет.

Руди слушал, не перебивая. Глаза у него стали круглыми.

– А потом я очнулась здесь. В этом теле. Что это – переселение душ, божья воля или глюки умирающего мозга? Понятия не имею. Но факт остается фактом: я помню свою прошлую жизнь в другом мире, где магия встречается только в сказках. Помню каждую болезнь, которую видела. Помню, как лечить пневмонию, как отличить туберкулез от бронхита, как делать искусственное дыхание и останавливать кровотечение. И да, я знаю, что такое воздушно‑капельный путь, антибиотики и личная гигиена. У вас тут магия, а у нас медицина, бесполезная в этом мире, потому что лекарств нет, но голова у меня всё еще работает.

– И давно ты здесь? – спросил он хрипло.

– Неделя примерно. Очнулась под забором, чуть не сдохла с голоду, украла булку, попала в тюрьму, прицепилась к тебе. Дальше ты знаешь.

– И много ты умеешь? Этой твоей медицины, – он запнулся.

– Я медсестра, – ответила я. – Я сорок лет видела, как заживают раны. Как срастаются кости. Как организм борется с инфекцией. Ваша магия – это просто инструмент. Как скальпель или игла. Я не знаю, как она работает технически, но я знаю, какой должен быть результат. И это, кажется, важнее.

Я посмотрела на него в упор.

– Теперь твоя очередь. Ты хотел правду – ты ее получил. Вопрос в том, что ты с этой правдой будешь делать? Продать меня? Так попробуй сначала – я тебе так спину поправлю, что ты вообще встать не сможешь. Сдать властям? А кто поверит бомжу с длинной бородой, который утверждает, что нашел переселенку душ? Оставить при себе? Вариант разумный. Я тебя лечу, ты меня прикрываешь. Мы друг другу нужны.

Руди молчал долго, смотрел то на меня, то на реку, а потом вдруг усмехнулся:

– А ты зубастая. В тюрьме сидела тише воды, ниже травы. Прикидывалась?

– Прикидывалась, – кивнула я. – В тюрьме надо быть тихой, пока не поймешь, кто тут главный. Я поняла. Теперь разговариваем по‑честному.

– И что, не боишься, что я тебя прямо сейчас... – он не договорил, но жест вышел красноречивый.

– Боюсь, – честно ответила я. – Но, если ты решишь меня убить, – значит, я в тебе ошиблась. А я в людях редко ошибаюсь. Слишком долго с ними работала. Ты, Руди, злой, битый, усталый, но не подлец. Подлецы в тюрьме себя так не ведут. Они других топят, чтобы выжить, а ты просто играл на публику, чтобы получить лишний кусок. Это разные вещи.

Руди долго смотрел на меня, потом вдруг расхохотался:

– Ну и дела! Ко мне в клетку подкинули не просто лекарку, а бабку с яйцами из другого мира! И что мне теперь с тобой делать?

– Я же предложила: работать вместе, – пожала я плечами. – Ты местный, знаешь расклады. Я умею лечить и немного шарю в людях. Давай придумаем, как на этом заработать, и перестанем жрать сухари у реки.

Руди достал из кармана вторую буханку, разломил и половину протянул мне.

– Ладно, – хмыкнул он. – Допустим, я поверил. Тогда объясни, умная ты моя, что делать с тем пацаном? Идти туда завтра или сваливать, пока не подхватили заразу?

– Идти, – ответила я, принимая хлеб. – Во‑первых, я обещала. Во‑вторых, если он умрет, а мы не попробовали помочь, то совесть потом грызть будет. В‑третьих, если вылечим, то у нас будут деньги и, возможно, благодарные клиенты. А в‑четвертых... – я усмехнулась, – я сорок лет работала с заразными больными и редко заражалась, потому что знаю технику безопасности. Маски, мытье рук, проветривание. Научу тебя. Не помрешь.

– А если твоя магия не сработает? – прищурился он.

– Значит, будем думать дальше, – отрезала я. – Я привыкла решать проблемы по мере их поступления. Пациент есть – надо работать. А бояться и ныть – это не ко мне.

Руди покачал головой, но в глазах у него появилось что‑то похожее на уважение.

– Ладно, – проворчал он. – Завтра пойдем. А сейчас жри давай и отдыхай. Завтра тяжёлый день будет.

Я откусила хлеб и улыбнулась своим мыслям: «Ну что ж, похоже, мы договорились. Старый битый маг и старая битая медсестра в детском теле. Определенно, это будет веселая команда».

На следующий день я подлечила мальчика. Не чудом, конечно, – пневмонию за день не вылечишь даже магией. Но температура спала, кашель стал влажным и продуктивным, а мальчишка впервые за месяц стал румянее. Мать рыдала и рвалась отдать последнее.

Последнего у них нашлось немного. Десять медяков, краюха хлеба, старая, но чистая рубаха, которая мне оказалась велика размера на три, да пара луковиц.

– Берите всё, – всхлипывала женщина. – Люди добрые, берите, я ж всю жизнь молиться буду...

Руди поморщился, но добро взял.

А потом, когда мы уже выходили, женщина вдруг схватила его за рукав:

– Погодите! Я ж соседям расскажу! У нас тут Марфа с дочкой мается, третью неделю девочка не встает, и кузнец, у него нога загноилась, и старая Агата совсем плоха...

– Хорошо, но только проверенным рассказывай! – рявкнул Руди, но, похоже, уже поздно.

На следующий день, когда мы снова пришли к мальчику, у входа нас уже ждали. Человек пять. Кто с надеждой, кто с любопытством, а кто и с подозрением.

– Слышал я, лекарь тут появился, – прогудел мужик с перевязанной рукой. – Задешево лечит. Ну‑ка, глянь мою руку.

Я внутренне вздохнула. Началось.

Я работала быстро, четко, по‑медицински: гнойную рану промыла (хорошо, что в доме нашелся спирт), обработала, наложила повязку, велела прийти завтра. Девчонку с аллергической сыпью осмотрела, полечила магией и рассказала, что это реакция на какую‑то еду, посоветовала подумать, что необычного ели, и больше такого девочке не давать. Старухе с больными суставами просто подержала руки, магия сама потекла, облегчая боль.

К вечеру четвертого дня у дома первого пациента, импровизированного «приёмного покоя», собиралось уже человек по десять. Я работала, как заведенная, Руди стоял на стреме и отгонял совсем уж настырных.

А на пятый день пришел тот самый разговор, которого он боялся.

– Слышь, Руди, – окликнул его мужик, которого я подлечила пару дней назад. – А ты ж вроде воздушник, я тебя помню, ты в отряде Бородача ходил лет десять назад. Какой из тебя лекарь? Откуда у тебя девка эта?