– Есть такая вероятность, – кивнул Вейс. – Поэтому я предлагаю оставить графу матери незаполненной. Если со временем удастся установить ее настоящих родителей, мы сможем внести изменения. Юридически это возможно?

Ректор откинулся в кресле, и тени на его лице задвигались. Он смотрел на Эльзу долго, пристально, будто видел ее впервые.

– Госпожа Эльза, – сказал он наконец, и в голосе его прозвучала усмешка, – а вы умеете удивлять. Сначала лечите безнадежных, потом выигрываете суды, вы создали разумную лиану, потом появляетесь на приёме в платье, которое заставляет половину зала забыть, о чём они говорили. А теперь, оказывается, вы еще и похищенная аристократка.

Вейлон усмехнулся, и в этой усмешке не было злости – только искреннее, почти мальчишеское веселье.

– Значит, это не последний ваш титул? Баронесса – только начало?

Эльза не знала, что ответить. Она смотрела на ректора, и внутри нее смешалось всё: напряжение, надежда, страх.

– Я не знаю, кто я на самом деле, – сказала она тихо. – Но я хочу иметь право выбирать, кем быть.

Ректор кивнул, словно услышал то, что хотел.

– Что ж, пусть будет прочерк.

Вейлон опустил перо, и на месте имени матери осталась ровная чистая строка.

– А когда найдете своих настоящих родителей – придете ко мне снова? Обещайте! Посмотрим, какой титул вам тогда понадобится.

Ректор достал из ящика тяжёлую золотую печать, приложил к сургучу. Движения его были неторопливы, почти церемониальны.

– Готово. С сегодняшнего дня вы баронесса Эльза Вейс. Поздравляю.

Вейлон протянул документ Эльзе. Она взяла его, чувствуя, как дрожат пальцы. Бумага плотная с золотым обрезом, и на ней стояло ее новое имя.

– Но, – ректор поднял палец, и она замерла, – я советую вам не афишировать свой новый статус пока.

– Почему? – спросила Эльза, хотя уже догадывалась.

– Потому что у вас есть враги. Те, кто на приёме набросился на вас, не успокоятся. Если они узнают, что вы стали аристократкой, они найдут другой способ вам навредить. Но если они не будут знать… – он усмехнулся, и в этой усмешке мелькнуло что‑то хищное, – то нападут на «простолюдинку». А когда нападут, удар придется на человека, который по документам – дочь барона. И вот тогда их подлость станет не просто оскорблением, а преступлением против дворянского рода.

Эльза смотрела на него, и в голове медленно складывалась картина.

– Вы предлагаете использовать мое происхождение как ловушку?

– Я предлагаю вам защиту, – поправил Вейлон. – И время. Время, чтобы посмотреть, кто рядом с вами настоящий. Знаете, когда становишься аристократом, улыбок вокруг становится больше. А хороших людей – меньше. Сейчас у вас есть шанс увидеть, кто ценит вас, а не ваш титул.

Ректор откинулся в кресле, и тени на его лице снова задвигались.

– Берегите это время, госпожа Эльза. Оно быстро проходит.

Эльза сжала документ в руках.

– Спасибо, – сказала она. – Я поняла.

– И еще, – Вейлон взглянул на Вейса, и в глазах его мелькнуло что‑то похожее на улыбку, – профессор, присмотрите за своей дочерью. У нее талант влипать в неприятности.

Вейс улыбнулся и кивнул.

– Обязательно, – голос его прозвучал неубедительно.

Они вышли из кабинета, и только в коридоре, под высокими сводами, где никого не было, Эльза позволила себе выдохнуть. В руках у нее документ. Теперь у нее есть имя.

Она шла рядом с Вейсом, и в голове крутилось: «Ректор прав. Ей нужно время. Время, чтобы понять, кто из тех, кто рядом с ней, настоящий, а кто планирует использовать. Ведь кому‑то может не понравиться, что она больше не бесправная лекарка. Что она больше не обязана мириться с правилом, на котором держится этот мир: на простолюдинках не женятся».

– Я не буду такой благородной, как вы, – тихо сказала она Вейсу. – Я не позволю себе упустить свое счастье из‑за правил.

Вейс посмотрел на нее и улыбнулся той самой грустной, всё понимающей улыбкой, которая делала его лицо и старым, и молодым одновременно.

– Я и не прошу, – ответил он. – Я прошу тебя быть умнее, чем я. Будь просто собой.

Они вышли на улицу, и вечерний воздух – прохладный, прозрачный, пахнущий осенью и свободой, ударил в лицо. Эльза вдохнула полной грудью, чувствуя, как внутри расправляется что‑то, что долгие годы было скручено в тугой узел.

Она больше не безымянная – она баронесса Вейс.

И теперь никто не посмеет назвать ее инструментом.

Эльза обернулась, на секунду задержала дыхание и свой сосредоточенный взгляд на Вейсе и тихо спросила:

– Ну что, папочка, идем попьем чаю с пирогом?

День выдался солнечным, но по‑зимнему колючим – тем особенным днем, когда воздух хрустит, как свежий пергамент, а небо висит низко‑низко, обещая первый снег. Снежинки еще только кружили в нерешительности, будто примеривались, кому из них достанется этот мир.

Легкий морозец пощипывал щёки, заставляя прохожих кутаться в воротники и ускорять шаг, но девушки не спешили. Эльза, Дора и Ирма бродили по магазинам, перебирая вешалки с платьями, примеряя шубы, подолгу крутились перед зеркалами и заливисто смеялись над нарядами, которые лучше бы и не вешали на витрины.

Игнис, перед тем как они расстались, сунул Эльзе в руку туго набитый кошелек – увесистый, приятно звенящий монетами, которые обещали хорошие покупки.

«Купи себе что‑нибудь красивое, – посоветовал он, – нужно выглядеть супер. И украшения не забудь. Зимний праздник – это не вылазка в лес».

Эльза не стала отказываться. Деньги не лишние, да и обижать его отказом не хотелось, ведь Алый старался, заботился, пусть и так, по‑своему.

Уже кое‑что прикупили. Эльза выбрала длинное платье из бархата цвета спелой вишни – глубокого, теплого, с легким блеском, похожим на закат. Ворот‑стойка, длинные рукава, расклешенная юбка, которая мягко струилась при каждом шаге, словно жила своей собственной жизнью. К нему – изящные серьги с гранатами, вспыхивающие огнем при каждом повороте головы, и небольшой клатч из матовой кожи того же оттенка, гладкий, как вода в тихой заводи. Дора схватила огромный пушистый шарф кричаще‑желтого цвета и тут же намотала его на шею поверх куртки, он делал ее похожей на маленькое, но очень яркое солнце. Ирма, поколебавшись, взяла маленькую серебряную сумочку, которая переливалась в свете ламп и идеально сочеталась с ее пепельными волосами.

– Всё, ноги мои больше не идут, – простонала Дора, падая на скамейку. – Я сейчас рассыплюсь на мелкие драконьи осколки. Давайте передохнём. И есть хочу, как василиск.

Первокурсницы зашли в уютное кафе на углу. За стеклянными витринами розовели пирожные, в воздухе витал аромат ванили и корицы, смешанный с запахом жареных каштанов, сладкий, тягучий, обещающий уют. Официантка принесла им по чашке дымящегося чая и тарелку с песочными корзиночками, наполненными взбитыми сливками и клубникой.

Эльза откинулась на спинку стула, чувствуя, как усталость приятно разливается по телу. Ирма смотрела на нее внимательно, слегка наклонив голову, будто ждала, когда подруга начнет говорить.

– Ты какая‑то задумчивая, – заметила Ирма без любопытства и с теплой готовностью слушать, как пастор.

Эльза помолчала, отпила глоток чая – обжигающего, с нотками мяты, имбиря и лимонной цедры, от которых язык слегка покалывало, и поделилась:

– Я запуталась.

– В чём? – спросила Дора, откладывая пирожное.

– В Игнисе. И в Румусе.

– Рассказывай, – тихо велела Ирма, подаваясь вперед.

Эльза вздохнула.

– Игнис когда‑то предлагал мне стать его женщиной. Но я не поняла – это было предложение руки и сердца или просто… женщиной? – она поморщилась, словно от кислого вкуса. – У нас, насколько я знаю, брак предлагают словами: «Давай держать руки друг друга в дороге по имени жизнь». Таких слов от него не прозвучало.