Руди внутренне похолодел, но вида не подал.

– Ученица, – буркнул он. – Талантливая. Я ее учу, она мне помогает. Много знаю, научился, пока путешествовал, сам понимаешь.

Мужик посмотрел с сомнением, но отстал.

Однако вечером того же дня Руди отвел меня в сторону и шепнул коротко:

– Сматываемся. Сегодня же ночью.

– Что случилось? – я сразу включилась, по глазам прочитала – дело серьезное.

– Меня узнали. Воздушника, а не лекаря. Если начнут копать, быстро поймут, что ты лечишь сама. А тогда... – он махнул рукой. – Сама знаешь. Либо украдут, либо заставят работать на кого‑то, либо убьют, чтобы другим не досталась. У нас нет крыши, Эльза. Нам нельзя светиться.

– Согласна, – кивнула я без лишних слов. – Собираемся.

За пять дней мы накопили немного. Но самое ценное в другом: старые вещи, которыми расплачивались благодарные бедняки. Две почти целых сумки, заштопанный теплый плащ, пара сменных портянок и даже почти новые башмаки, в которые мне пришлось напихать тряпок, но всё равно лучше, чем босиком.

Я свои «гонорары» тратила с умом. Перед побегом мы заскочили на рынок.

– Дайте мне расческу. Самую дешевую, но с частыми зубьями. Спирт. Нет, не питьевой, а тот, который для чистки ран. Вот этот, в мутной бутылке. Иголки. Десять штук, самых тонких. Нож – вот этот, маленький. Видите, тонкое лезвие? И ткань. Белую. Самую простую, но чистую. Два метра.

Руди смотрел на это с непередаваемым выражением лица.

– Ты зачем спирт купила? Пить будешь?

– Дезинфицировать, – буркнула я, пряча покупки в сумку. – Инструменты. Раны. Руки. В вашем мире грязь – главный убийца, Руди. Если я буду лечить грязными руками, пациенты будут дохнуть от заражения, а не от болезней. А мне репутация нужна.

– А иголки?

– Раны зашивать. Тонкие – чтобы шрамов меньше оставалось. В моём мире этим хирурги занимаются. Теперь буду я.

– А ткань?

– Бинты, – вздохнула я. – Повязки. Маски. Перевязочный материал. Ты, вообще, представляешь, что такое медицина без расходников?

Руди не представлял, но спорить перестал. После того, как он своими глазами видел, как я промыла гнойную рану, зашила ее, обработала этим самым спиртом, и рана на следующий день начала затягиваться без обычного в таких случаях воспаления, – он с готовностью признал, что в моих странностях есть смысл.

Ночью мы шли вдоль реки вверх по течению, подальше от города, подальше от лишних глаз. Шли молча, каждый думал о своем.

На рассвете остановились на привал. Руди развел костер, я достала хлеб и кусок вяленого мяса – роскошь, которую мы позволили себе только сегодня, когда опасность осталась позади.

– Долго нам так кочевать? – спросила я, жуя мясо. – Я, конечно, понимаю, что светиться нельзя, но вечно бегать – тоже не вариант.

– Вариант, – усмехнулся Руди. – Пока ты не научишься за себя постоять. И пока я не наберу силу.

Он пошевелил плечами, довольно крякнул.

– Спина почти не болит. Магия потихоньку возвращается. Еще пара недель таких подкормок от тебя – и я смогу нормально драться. Тогда уже не так страшно будет.

– А пока?

– А пока лес, – Руди кивнул на темную стену деревьев впереди. – Сейчас начало лета. В лесу можно прожить. Охота, рыбалка, грибы‑ягоды. Заодно поучишься.

– Чему? – удивилась я.

– Многому, – он посмотрел серьезно. – Ты меня лечишь, я тебя учу. Взаимовыгодно. Расскажешь мне про вашу медицину всё, что знаешь. Про то, как раны зашивать, про эту... дезинфекцию, про то, как болезни определять. Это ж золото, Эльза. Если я буду знать хотя бы десятую часть того, что знаешь ты, я смогу притворяться лекарем, пока ты лечишь по‑настоящему. И нас не спалят так быстро.

– А ты меня чему научишь? – прищурилась я.

– Всему, – усмехнулся он. – Магия у тебя есть, но пользоваться ею ты не умеешь. Я научу. Лес научу понимать. Драться, если придется. В твоем мире ты была старая и больная, в этом – молодая и сильная. Пора учиться этим пользоваться.

Я задумалась. А ведь он прав. Прошлую жизнь я прожила слишком просто, работала медсестрой и всю себя посвятила семье. Даже вспомнить особо нечего. Здесь есть шанс стать кем‑то другим. Тем, кто не просто помогает, а реально меняет жизнь. Тем, кого нельзя продать или украсть, потому что сама кого хочешь продам.

– Договорились, – согласилась я, протягивая руку. – Ты меня учишь своему, я тебя – своему. И никаких «я наставник, ты подопечная». Мы партнеры. Идет?

Руди посмотрел на тонкую детскую руку, потом в глаза – взрослые, колючие, с прищуром – и рассмеялся.

– Идет, – хмыкнул он, пожимая руку. – А ты действительно та еще баба, Эльза. Хорошо, что ты мне под ноги тогда бросилась.

– А то, цени это, – фыркнула я.

С первыми лучами солнца мы поднялись и пошли к лесу.

Впереди лето, полное неизвестности, опасностей и, может быть, первых настоящих побед.

Мы пошли в лес, который знал Руди. Там нашли заброшенную хижину. Она оказалась старой, покосившейся, но после ночевок на голых камнях у реки она казалась мне пятизвёздочным отелем. Крыша кое‑где дырявая, пол проваливался, зато есть печь, пара глиняных горшков; ржавый нож, оставленный прежним хозяином; и даже пучки старых трав под потолком – пересохшие, но Руди определил, что это: полынь, тысячелистник, еще что‑то, чему я не знала названия.

– Жить можно, – объявил Руди, обводя взглядом наше новое жилье. – Тут главное – печь. Ночью бывало холодно.

Я уже хотела спросить про дрова, но он вышел наружу и через минуту вернулся с охапкой сухих веток.

Маг воздуха – таскать дрова даже руками не надо, воздушным потоком подхватил и нес перед собой.

– Красиво, – признала я.

– Учись, – усмехнулся он.

В первую же ночь я поняла, почему хижина стояла пустая. За стеной кто‑то сопел, чавкал, царапался. Я не спала, вцепившись в нож.

Утром Руди осмотрел окрестности и довольно хмыкнул:

– Повезло нам. Тут ёжик‑скунс живет.

– И чем это повезло? – не поняла я.

– Он тут живет давно, значит, территорию метит. Хищники его запах знают и обходят стороной. Это наша бесплатная сторожевая собака. Кормить не надо, только не злить.

Я выглянула в щель. В кустах мелькнуло что‑то полосатое, сердитое и явно недовольное нашим присутствием.

– А если он нас злить будет?

– Не будет, если мы его не тронем. Будем соседями.

Первую неделю мы просто осваивались. Руди больше лежал – я водила руками над его спиной, гоняла тепло, и он потихоньку оживал. Меньше морщился, начал двигаться еще свободнее.

– Есть хочу, – заявил он на третий день. – И мясо.

– Я тоже хочу. И что?

– Ловить надо. Но лес ты не знаешь, я слабый. Если на хищника нарвемся – не отобьемся.

– И что предлагаешь?

Он хитро прищурился и кивнул в сторону кустов, где обитал наш полосатый сосед:

– Надо попросить Вонючку о помощи.

– Ты серьезно?

– Вонючка, – объяснил Руди, – если разозлится, стреляет вонючей струей. Запах такой, что звери за версту обходят. Если мы этим провоняем, то хищники к нам не сунутся. Сможем ходить по лесу, ставить ловушки, собирать травы, пока я в норму прихожу.

– И как мы заставим его в нас стрельнуть?

– Разозлим. Немножко.

Выглядело это комично, как какое‑то цирковое выступление. Мы подкрались к норе, Руди ткнул туда палкой, палка ткнула в ответ, потом чуть не вылетела из рук. Вонючка выскочил, зафыркал, замахал хвостом, я для убедительности зашипела, он посмотрел на нас, как на идиотов, и стрельнул, прямо в нас.

Я думала, что умру. Воздух стал желтым и плотным. Глаза слезились, горло драло так, что дышать невозможно. Мы бежали, кашляя и матерясь, подальше от места преступления.

– Твою ж дивизию! – орала я, вытирая слёзы рукавом. – Ты чего наделал?!