Эльза сидела в кабинете Вейса, уткнувшись в редкие фолианты, но буквы расплывались перед глазами. Читать не получалось – на сердце скребли кошки. Нет, не кошки. Стая драконов.

Злость копилась неделями. С того самого дня, когда правда о вылазке в Безумный лес упала ей на голову, как камень с обрыва.

Крэг.

Ее преподаватель. Тот, кто учил ее защищаться, кто хвалил, кто смотрел так, будто она ему небезразлична, дал задание Игнису и Тарту: запугать ее, чтобы она ушла с его курса.

Он не сказал ей в глаза: «Эльза, тебе здесь не место». Не объяснил, не обосновал. Он просто… играл. Улыбался, учил, давал дополнительные уроки, а за спиной подтачивал ее уверенность. Ее никто не предупредил, что баллы, которые она не добрала во второй месяц, и пропуски надо отрабатывать. А она ведь после прогулов честно приходила на занятия. Угроза отчисления, о которой предупредили только за два дня до конца месяца. Всё это, видимо, являлось частью его плана. И теперь на каждое слово, на каждый его взгляд она смотрела иначе.

Эльзе стало обидно. Не просто обидно – больно. Она, взрослая женщина, прожившая целую жизнь, поверила ему. Поверила, что он видит в ней ученицу, что уважает ее. А он…

– Мерзкий орк, – прошептала она, и очередной карандаш хрустнул в пальцах.

– Что ты сказала? – Вейс оторвался от своих колб.

– Ничего. Я думала вслух.

Профессор посмотрел на нее поверх очков долгим цепким взглядом.

– Ты злишься на кого‑то конкретного?

– На себя, – соврала Эльза, отряхивая ладони от крошек графита. – На то, что я такая доверчивая.

– А, ну это лечится, – усмехнулся Вейс. – Жизнью.

«Ой, не факт», – подумала Эльза и не ответила, только сжала челюсти и уставилась в окно, за которым медленно кружились первые желтые листья.

Она хотела проучить его. Не жестоко, не зло, но так, чтобы он понял: с ней нельзя играть. Чтобы он увидел, что она не просто студентка, которую можно испугать или сломать. Чтобы он понял, что на любой удар она ответит – непредсказуемо, дерзко, может быть, даже безумно. Так, чтобы никому больше не захотелось проверять ее на прочность.

Идея пришла сама собой на аллее, усыпанной первыми желтыми листьями. Погода в этих южных землях напоминала субтропический климат, и сейчас, в конце ноября, стоял мягкий золотистый октябрь из ее прошлой жизни. Из другого мира.

Хэллоуин.

Праздник, который она помнила так ярко, будто гуляла на нём вчера. Когда грань между мирами становится тоньше. Когда можно нарядиться в чудовище и пугать тех, кто заслужил.

Она улыбнулась.

Идея безумная. Идеальная.

Злость, копившаяся всё это время, вдруг сменилась предвкушением. На губах расцвела опасная, почти хищная улыбка. В глазах зажглись искры.

«Я устрою шикарный праздник для тебя, Крэг. Ты запомнишь это навсегда».

На следующем занятии она не выдержала. Подошла к нему, глядя прямо в глаза, и сказала:

– Не думайте, что я забыла…. Хэллоуин близко.

Сказала и еле сдержалась, чтобы не рассмеяться ему в лицо этим самым зловещим, ведьминским смехом, который так и рвался наружу.

От подруг она уже слышала про эзотерический корпус и о том, что от них стоит держаться на расстоянии, как от ёжиков‑скунсов. Для других это звучало как предостережение. Для Эльзы – как приглашение.

Чем же они таким занимаются, что даже драконы обходят их стороной?

Эльза засела в библиотеке, два дня листала пыльные фолианты, делала пометки, рисовала схемы. Идеи складывались в голове в единую пугающую картину. Оставалось найти тех, кто поможет воплотить ее в жизнь.

– Вейс, – позвала она, заглянув к нему в лабораторию, и в голосе зазвучала та самая опасная нотка. – Ты, случайно, не знаешь кого‑то с кафедры эзотерики?

– С кафедры… – Вейс приподнял бровь, и лицо его приняло озабоченное выражение. – О тех, кто изучает грань?

– Именно.

Профессор подошел к ней, взял за руку и утащил к своему столу, понизил голос до заговорщического шепота, оглянулся на дверь, будто проверяя, не подслушивает ли кто:

– Эльза, ты, наверное, не знаешь, но эзотерики у нас… крайне нелюдимые. Общество их не очень‑то принимает.

Вейс говорил всё тише, почти шептал:

– Общаться с ними незамужней девушке… не стоит. Репутация может пострадать.

– Значит, они плохие? – усмехнулась Эльза.

– Нет! – Вейс даже руками замахал. – Что ты! Просто… они много работают. С темными силами. С плохими энергиями. Даже с неупокоенными душами. Представляешь? – его голос сорвался на шепот, и он снова испуганно оглянулся.

Эльза аж засияла.

– Профессор Вейс, – в ее голосе зазвенела решимость. – Познакомьте меня с кем‑нибудь с эзотерического направления. Я чувствую – это то, что мне нужно.

Вейс побледнел. Глаза его округлились.

– То, что нужно, для чего? – спросил он дрожащим голосом. – Эльза, ты сама не своя уже который день. Переломала мне десяток карандашей. Признавайся. Что случилось?

Она помотала головой. Но Вейс не отступал, уговаривал, умолял, говорил, что они уже почти как семья, что она может на него положиться. И Эльза сдалась.

Проговорили почти час. Она выложила всё: и злость на Крэга, и обиду, и свой безумный план. Вейс слушал, ходил по комнате, сокрушался, разводил руками.

– Это какой‑то бред! – бормотал он. – Никто не поймет! И вообще, не стоит ссориться с Крэгом!

Но в конце концов он остановился, тяжело вздохнул, посмотрел на нее внимательно и заключил:

– Но ты же не остановишься, да?

Эльза невинно похлопала ресницами.

– Ладно. Помогу. Есть у меня один знакомый.

Он рассказал всё, что знал про эзотерический корпус и его обитателей.

А через два дня у него в гостях сидел его друг – заведующий кафедрой профессор Маттеус Озре.

Эльза ожидала увидеть мрачного типа в черном балахоне, с горящими глазами и крючковатыми пальцами. Вместо этого перед ней оказался сухопарый живой мужчина лет пятидесяти с острыми скулами, быстрыми глазами и руками, которые не знали покоя, – они постоянно что‑то вертели, перебирали, перекладывали, будто жили своей собственной жизнью.

– Эльза, – представил ее Вейс. – Та самая целительница, которая меня с того света вытащила.

– Знаю, – кивнул Озре, разглядывая ее с неподдельным, почти детским любопытством. – Слышал. И не только о Вейсе. О Валентине де Роше, о суде, о леопарде… и о вашем чувстве юмора, которое, говорят, граничит с искусством.

– Я стараюсь, – улыбнулась Эльза.

Маттеус хмыкнул, и в его глазах мелькнуло что‑то похожее на одобрение.

– Что ж, – сказал он, усаживаясь поудобнее. – Рассказывайте. Что за безумие вы задумали на этот раз?

Эльза рассказывала долго. О том, как в ее родных краях люди наряжались в чудовищ, вырезали светильники из тыкв, пугали друг друга историями о призраках. О том, как дети ходили по домам и просили угощение, говоря: «Сладость или гадость?», и если не дать что‑либо сладкое, то тебе могли устроить настоящую гадость.

Озре слушал, не перебивая, но в его глазах загорался всё более яркий интерес.

– Это всё забавно, – подытожил он, когда Эльза замолчала, – но мои студенты изучают настоящую грань. Настоящих духов. Зачем нам участвовать в этом празднике?

– А что, если совместить? – спросила Эльза, и в ее голосе зазвучала та самая опасная нотка, которая так настораживала Вейса. – Праздник и эксперимент. Сделать так, чтобы один из нас… стал духом. На время.

Маттеус замер. Его руки, которые до этого без устали что‑то перебирали, вдруг остановились.

– Вывести сознание из тела? На несколько часов? – переспросил он, и в голосе его послышалось нечто среднее между ужасом и восторгом. – Это… это возможно. Опасно, но возможно. А если добавить правильную атмосферу…

– Паутину, – подхватила Эльза, и ее глаза загорелись. – Много паутины. Белые полотна, пропитанные чем‑то, похожим на кровь. Страшные клокочущие звуки. Даже крики. Разбросать части тел, которые кажутся настоящими, но на самом деле бутафория. И свет. Полумрак, дрожащие тени, чтобы каждый уголок казался ловушкой.