Руди уставился на меня с таким выражением, будто я только что заговорила на древнеэльфийском.

– Ты... ты странная, – выдал он наконец.

– Я медсестра, – ответила я. – Бывшая.

Руди не понял. Конечно, не понял.

Откуда ему знать, что такое медсестра?

Но вопросов задавать не стал, только покачал головой и буркнул что‑то про ненормальных попрошаек.

– Ладно, – протянул он, зевая. – Давай спать. Утром посмотрим, что с твоей магией и с твоим пальцем.

Ночь я провела, свернувшись клубком на жесткой земле, прижимая больную руку к груди. Палец пульсировал, ныл, не давая уснуть. Я то и дело проверяла повязку – не сползла ли, не передавила ли. Щупала палец здоровой рукой, – отёк вроде не увеличивался, температура местная не повышалась, значит, воспаления нет. Хорошо.

В какой‑то момент, сквозь дрему, я вдруг почувствовала тот самый внутренний ручеек, который сам, без моей команды, потянулся к месту боли. Стало тепло и спокойно. Я не мешала, просто наблюдала, как тепло растекается по пальцу, укутывая его, словно ватой. И под это тепло я незаметно уснула.

Утром меня разбудил тычок в бок.

– Вставай, соня. Показывай, что там у тебя.

Я села, размотала тряпку и... Палец выглядел абсолютно здоровым. Я пошевелила им – никакой боли, никакого дискомфорта. Сгибается, разгибается, чувствительность полная, как будто вчера и не ломали.

– Ни фига себе, – выдохнула я.

Руди довольно ухмыльнулся:

– Я же говорил. Ты лекарь, девочка. Маг жизни. Теперь ты моя золотая жила.

Утром, когда я налюбовалась своим зажившим пальцем и в сотый раз проверила его на подвижность, Руди не стал тратить время на сантименты.

– А теперь лечи меня, – велел он.

Даже не попросил – приказал тоном, не терпящим возражений.

– Как? – я растерянно моргнула. – Я ж не знаю, как это делать осознанно. Ночью оно само как‑то...

– Само оно только у покойников бывает, – перебил он. – Ты теперь моя ученица. Я твой наставник. И если ты хочешь жрать, а не дохнуть под забором, будешь делать то, что говорят.

Я отшатнулась. Спорить с ним после вчерашнего перелома и сегодняшнего чуда как‑то не тянуло. Но подчиняться при таком отношении я не планировала. Зачем мне становиться безвольной «золотой жилой»?

Я отступила от него еще на шаг и с вызовом спросила:

– Я тебя даже не знаю. Ты меня вчера прогонял и сломал мне палец. С чего мне тебя слушаться?

Он ухмыльнулся, сделал шаг навстречу мне. Я опять отшагнула, показывая всем видом, что еще шаг, и я убегу.

Он вздохнул, успокоился и примиряюще пригласил сесть на камни.

– Хорошо, – он устроился поудобнее, морщась от боли в спине, – ты должна знать, кто я такой, и почему мы с тобой, вообще, оказались в одной клетке. Что ж, слушай.

И он рассказал.

Звали его Рудольф Фальк. Когда‑то, лет двадцать назад, он был никем – простолюдином из захолустной деревни, где магией даже не пахло. Но в нём проснулся дар. Воздушник. Не аристократических кровей, не обученный с пеленок, а самородок, который пробивался сам.

– Я хотел быть сильнейшим, – усмехнулся он, глядя на реку. – Глупый пацан. Думал, если есть магия, то весь мир у ног. Нанимался в отряды, ходил на вылазки, дрался с тварями, выслуживался перед теми, кто платил. Зарабатывал неплохо. Даже думал, что скоплю денег, куплю дом, жениться смогу. Идиот.

Он помолчал. Я не перебивала.

– Потом попался на глаза одному аристократу. Барону местному. Нанял он мой отряд, пообещав хорошие деньги. В каком‑то старом лесу зверье расплодилось, людей жрало. Мы пошли. И попали в засаду. То ли звери там стали непростыми, то ли магией их кто‑то натравил, то ли сам барон подставил, чтобы не платить, – теперь уже не узнаешь. В общем, выжил я чудом. И то не полностью.

Рудольф снял рубаху, и я увидела шрамы. Старые, рваные, плохо зажившие. Они тянулись от ключицы вниз и по спине уходили под лопатку. Такие раны я видела в своей практике после нападений собак, после аварий, после неудачных операций. Но здесь они заросли неправильно – бугристыми келоидными рубцами, которые наверняка тянули кожу, мешали двигаться, болели при каждом движении.

– Барон, когда узнал, что я жив, оплатил лечение, – продолжил Руди с горькой усмешкой. – Но такое, чтобы не сдох. Самый дешевый вариант. Лекарь пришел, травок дал, мази, пару раз магией мазнул – и всё. На большее денег не дали. А я и так не при деньгах оказался, всё в этом походе оставил. Вот и получилось, что раны затянулись, но неправильно. Тело с тех пор плохо работает. Спина не гнется, рука иногда немеет, а магия...

Рудольф махнул рукой в воздухе, и я действительно почувствовала неслабый ветерок.

– От моей силы остались крохи. На то, чтобы сухари сушить, хватает. А на нормальную работу – нет.

– Почему не пошел к другим лекарям? – спросила я. – Накопил бы...

– Ха! – он рассмеялся, но смех вышел злым.

– Ты знаешь, сколько стоит приём приличного лекаря? Даже самого завалящего, без лицензии? А лекари при аристократах вообще к простым не ходят. Это же штучный товар. Их с рождения растят, учат, они потом всю жизнь на один род работают. Передаются по наследству, как вещь, – добавил он задумчиво.

– Сытно, безопасно, но ни капли свободы. А те, кто послабее, в госпиталях сидят. Там цены закачаешься. Простой человек за всю жизнь разве что на один приём накопит. А чтобы в таком госпитале работать, нужна лицензия, обучение в академии, куча бумаг с печатями. Деньги и связи, короче.

– А если безо всего? – спросила я. – Просто лечить по‑тихому?

Руди посмотрел на меня с интересом.

– Можно. Если есть крыша. Или если ты кочевник. Пришел в город, подлечил кого‑то за деньги, ушел – и ищи ветра в поле. Но тут проблема: увидят, что ребенок лечит, и могут захотеть тебя... э‑э… прибрать к рукам. Силой. Или хитростью. Ты девочка, маленькая, слабая. Тебя украсть – раз плюнуть. И будешь ты тогда всю жизнь на какого‑нибудь жирного купца работать, без денег, без воли, как рабыня.

Я поёжилась. Перспектива так себе.

– Поэтому, – подвел итог Руди, – надо разработать стратегию. Не сидеть на месте. Переходить из города в город, из деревни в деревню. Зашли, подзаработали, смотались, пока никто не понял, что выгодно тебя украсть. Или пока лекари местные не заинтересовались, откуда конкуренция.

– Как цыгане, – кивнула я.

– Кто? – не понял он.

– Люди такие... кочевые. В таборах живут, по городам ездят, гадают, поют, лошадей воруют. Тоже нигде не оседают.

– А, – он пожал плечами. – Ну да, похоже. Только у нас не табор, а два человека. Одна – ребенок, который ничего не умеет, и старый покалеченный маг, который тоже не умеет почти ничего.

Я задумалась.

В прошлой жизни я привыкла к стабильности. Работа, дом, поликлиника, одни и те же лица.

А теперь кочевать? Прятаться? Бояться, что украдут?

С другой стороны, а что я теряю?

В прошлой жизни я умерла одна. В этой пока жива, и даже палец залечился. Уже прогресс.

– Значит, план такой, – начала я, собравшись с мыслями. – Идем в ближайший город. Ты ищешь клиентов – таких, которым нужна помощь, но которые не сдадут нас властям и не попытаются украсть ребенка‑лекаря. Я пробую лечить магией под твоим руководством. Получаем деньги, покупаем еду, нормальную одежду и… – я запнулась, вспомнив, чего мне не хватало все эти дни. – И мыло. Много мыла. И щетку. И нормальную обувь. И, боги, мне нужна расческа.

Руди уставился на меня с непередаваемым выражением лица.

– Ты вообще ребенок или кто? – спросил он, наконец. – Говоришь, как старая баба… Ладно, тогда давай лечи меня, пока не пришли в город. Если получится, хоть знать будем, на что ты способна.

– Но я же не знаю как! – запротестовала я.

– А ты попробуй, – настоял он и повернулся ко мне спиной. – Просто положи руки и представь, что внутри тебя тот самый ручеек. И направь его в меня.