Я кинулась вперед и вцепилась ему в ногу. Вцепилась мертвой хваткой, как клещ, обхватив щиколотку руками.

– Наставник! – заорала я в голос, навзрыд. – Не бросайте меня! Я без вас пропаду! Не оставляйте меня здесь, наставник!

Стражник попытался оторвать меня пинком, но я висела. Тогда в ход пошел кнут. Первый удар обжёг спину, разрывая тонкую ткань. Второй – просто адская боль, почти до крови. Я взвизгнула, но рук не разжала. Я знала, что это больно, но знала и то, что, если сейчас отпущу, то меня либо убьют, либо сгнию в этой дыре.

Третий удар... четвертый...

– Да заберите вы эту падаль с собой! – рявкнул стражник.

И меня, всё еще вцепившуюся в ногу мужика, вышвырнули на улицу.

Руди шел, хромая, и злобно шипел на меня.

– Отвали! – брызгая слюной, крикнул он. – Ты зачем это устроила? Мне такая обуза даром не сдалась! Я сам еле ноги таскаю!

Я молча плелась за ним. Он сворачивал к заборам, я – за ним. Один раз он шмыгнул в тупичок, за угол, явно надеясь, что отстану. Я не отстала, подбежала и обнаружила, что он... ну, справляет нужду. Я деликатно отвернулась, а когда обернулась, его и след простыл. Метнулась по улице, увидела его тень за углом и снова припустила. Так повторялось несколько раз.

Наконец, он остановился, тяжело дыша, и уставился на меня.

– Ты... Ты чего прицепилась? Я же сказал, мне никто не нужен. У меня ни кола, ни двора. Перебиваюсь с воды на сухарь.

– Мне без вас не выжить, – выдохнула я, держась за бок. – А я вам пригожусь. Честно.

Он окинул меня взглядом. Тощую, грязную.

– Пригодишься, – хмыкнул он. – Кому ж ты такая дохлая нужна? Продать и то, поди, дорого не возьмут.

Но он сдался. Мы пошли к реке. И честно говоря, когда мы подошли к воде, я подумала: «Вот сейчас он меня и утопит». Но старик покопался под камнями, что‑то пошептал и достал заначку: кусок мыла, половину черствой буханки и жестяную кружку.

Он зачерпнул воды, отломил кусок хлеба, размочил его и протянул мне. Я съела, чуть не подавившись. Запила водой из той же кружки.

– Работай, – коротко бросил он, снимая с себя рубаху и штаны. – Постирай.

Вода в реке ледяная, но я терла его одежду этим куском мыла, пока руки не покраснели и не перестали чувствовать холод. Терла долго, до ломоты в плечах, но спиной чувствовала его взгляд. Он сидел на берегу, закутавшись в какое‑то тряпье, и следил за мной.

Когда я, шатаясь от усталости, выползла на берег с мокрой, но чистой одеждой, он даже не притронулся к ней, просто махнул рукой.

И тут я увидела магию.

Воздух вокруг вещей закрутился, стал плотным, и через пару минут рубаха и штаны стали абсолютно сухими. Он оделся и кивнул на мои лохмотья.

– Свою теперь постирай. Только переодеть тебя не во что.

Свое тряпье стирать я не стала.

Мы прошли еще с километр вдоль реки. Он нашел еще один схрон: пара медяков, снова сухарь и старая рассохшаяся кружка.

– Не надо все всё в одном месте хранить, – пробурчал он поучительно. – Найдут – и всё пропало. А так – понемногу, но что‑то да останется.

– Яйца в одну корзину не кладут, – машинально ответила я старой поговоркой.

Он резко остановился и уставился на меня. Взгляд у него стал цепким, колючим.

– Ишь ты... – протянул он. – Схватываешь. Умная.

В сумерках мы сидели у воды, жевали тот самый сухарь. И тут он взял мою руку, ту самую, которую я стерла в кровь о холодную воду и мыло, и повернул к свету. Царапины, возникшие пару часов назад, почти затянулись. Синяки от ударов кнутом на спине, судя по ощущениям, уже не болели, а только чесались, как заживающие.

Руди посмотрел на меня долгим и внимательным взглядом, от которого мне стало не по себе.

– Ты что... – голос его сел до шепота. – Лекарь?

Это слово прозвучало как приговор. Или как мой счастливый билет. Судя по тому, как изменилось выражение лица с брезгливого на хищное, всё только начиналось.

– Лекарь? – переспросила я, чувствуя, как от его взгляда по спине побежали мурашки. – Что это значит?

Вместо ответа он вдруг схватил мою левую руку, резко дернул мизинец – и хрустнуло.

– Ай! Твою ж дивизию! – заорала я не своим голосом.

Боль прострелила руку, перед глазами поплыли круги. Я попыталась вырваться, но он держал мертвой хваткой. Палец распухал прямо на глазах, кожа натянулась, пошла красными и синими разводами.

– Сиди тихо! – рявкнул он. – Нужно проверить.

– Да пошел ты со своей проверкой! – прошипела я, вытирая слёзы здоровой рукой. – Думать сначала надо, прежде чем людям кости ломать!

Но руку я всё‑таки забрала и, превозмогая боль, принялась ее рассматривать. Автоматически. Привычка, въевшаяся в кровь за сорок лет работы.

Вывих основной фаланги мизинца без смещения – определила я на глаз, осторожно прощупывая пальцами здоровой руки. Отёк нарастает быстро, гематома формируется, пульсация в пальце сохранена, – значит, сосуды целы. Движения ограничены из‑за боли, но пассивно сгибается – сухожилия не задеты. Хорошо, хоть не открытый и не осколочный.

– Ну, что смотришь? – спросил Руди, наблюдая за мной с каким‑то странным интересом. – Разбираешься?

Я не ответила. В голове уже крутился стандартный протокол действий при переломах, который я сотни раз выполняла и сама, и подсказывала молодым интернам.

Иммобилизация. Холод. Обезболивание. Покой.

– Дай сюда, – я выхватила у него из рук кружку и приложила к пальцу.

Холодно.

– Ты чего творишь? – опешил он.

– Холод нужен, чтобы отёк не рос, – буркнула я, прижимая медную кружку к распухающему пальцу. – И фиксация.

Я огляделась. Вокруг голая земля, река, камни. Ни бинтов, ни даже чистой тряпки. Кроме…

Я аккуратно, стараясь не причинять лишней боли, примотала больной палец к здоровому безымянному оторванными от рукава кружевами. Потом огляделась, подобрала с земли тонкую, но крепкую веточку, приложила вдоль пальца и примотала сверху той же тканью. Получилась грубая, но функциональная шина. Палец зафиксирован, кости не должны сместиться.

– Для полного счастья мне нужен покой на пару дней, – пробормотала я, разглядывая свою работу. – И обезболивающее бы... но где ж его взять.

– Ты где так научилась? – тихо спросил Руди.

Я подняла на него глаза.

– Жизнь научила, – коротко буркнула я.

Он помолчал, потом кивнул на палец:

– А теперь попробуй его заживить магией, раз ты такая умная.

– Что? – я даже забыла про боль. – Как? Я даже не знаю, что это такое!

– Ты же чувствуешь в себе что‑то? – он подался вперед. – Энергию, силу? Все лекари ее чувствуют. Сосредоточься и направь силу в палец.

Я закрыла глаза. В теле и правда чувствовалось странное тепло, какая‑то пульсация, которую я сначала приняла за обычное сердцебиение. Но сейчас, прислушавшись, поняла – это другое. Словно внутри меня течет светящийся ручеек, независимый от дыхания и пульса.

– Я не знаю, как это делается, – прошептала я честно.

– Объясняю для умных, но тупых в магии, – фыркнул он. – Я воздушник. Для меня магия – это ветер, потоки, движение. Твоя магия другая. Ты должна чувствовать тело. Представь, что внутри пальца есть энергия, и дай ей больше, направь туда, как будто наливаешь воду в сухую ямку.

Я попыталась. Честно попыталась. Сидела, сжимая замотанный тряпкой палец, и представляла всякие «воды» и «потоки». Но вместо магии в голову лезли совсем другие мысли.

Покой. Иммобилизация. Холод. Первые сутки самые важные. Если кость встанет неправильно, потом придется ломать заново. Надо следить за цветом кожи: посинение скажет о нарушении кровообращения. Если начнется онемение кончика пальца, значит, повязка слишком тугая.

– Ты чего застыла? – вывел меня из размышлений голос Руди.

– Думаю, – ответила я, не открывая глаз. – Анализирую.

– Анализировать будешь потом. Лечить надо!

– Лечение уже начато, – отрезала я. – Иммобилизация проведена, холод приложен. Сейчас главное – не навредить. Магией своей я всё равно пользоваться не умею, так что пусть пока работает обычная медицина.