Только после этого она показала то, что было важнее всего сейчас: люди ушли, но часть обязательно вернётся. Если найдут меня здесь живым, второй бой я уже не выдержу. Уходить отсюда нужно было немедленно.

2

Уходить мне хотелось не меньше, чем ей, но подняться получилось только с третьей попытки. Счастье сначала полезла под мою руку, будто собиралась поддерживать, и сразу отказалась от этой мысли. Даже в пять лет я весил слишком много. Она обошла место боя, выбрала два длинных копья с целыми древками, срезала с одного ремень, потом забрала свою сумку и всё, что можно было унести без лишнего груза. Бронзы у охотников не было. Каменные наконечники, несколько мотков растительного шнура, кусок высушенного мяса и небольшая ёмкость с водой она оставила себе; остальное бросила.

Копья оказались полезнее любой поддержки. Я поставил их по сторонам и переносил часть веса на древки. Счастье шла впереди, выбирая места без крутых подъёмов, и каждые несколько шагов оглядывалась. Её тоже заметно шатало. После удара она несколько раз промахнулась ногой мимо камня и один раз села прямо в воду, не успев удержаться. Я показал, что лучше остановиться, но она ответила коротко и очень ясно: если остановимся здесь, нас добьют.

Ручей уходил между скалами и густыми зарослями. Мы шли по воде там, где глубина позволяла. Кровь с ног действительно смывалась, однако полностью скрыть след это не могло. На мягких берегах оставались отпечатки, сломанные ветви выдавали места, где я выбирался на сушу, а человек, который знал, что мы пошли по руслу, вполне мог проверить оба берега ниже по течению. Нам требовалось не исчезнуть, а получить несколько часов.

Через несколько километров я перестал чувствовать левую ступню. Древко копья выскользнуло из пальцев, я опустился на колено и дальше уже не поднялся. Счастье пыталась что-то показать, но знаки начали путаться перед глазами. Последним я запомнил её лицо совсем близко и пальцы, которыми она проверяла рану на моём плече.

Когда я снова смог нормально воспринимать окружающее, солнце уже стояло высоко. Мы лежали на сухом участке берега под скальным выступом. Дротики из ран исчезли. Кровь была смыта, глубокие повреждения стянуты полосами ткани и мягкой кожи из её сумки, а вокруг нескольких порезов лежала тёмная растёртая масса с резким растительным запахом.

Счастье сидела у входа, положив копьё поперёк колен. На виске и большей части щеки расплылся огромный тёмный кровоподтёк. Время от времени она закрывала глаза, потом заставляла себя снова смотреть на ручей. Рядом на мокром камне лежала большая рыба, ещё недавно живая. Я приподнялся на локте. Счастье немедленно обернулась и показала: лежать. Я ответил, что почти в порядке.

Она посмотрела на мои перевязки, потом на меня, и медленно повторила жест так, чтобы даже полный идиот понял: лежать.

Я указал на её голову. Она махнула рукой, будто удар не стоил внимания, но тут же поморщилась и закрыла рот ладонью. Тошнило её явно сильнее, чем она хотела показывать. На рыбу я указал отдельно. Счастье ответила, что поймала её возле камней, когда стало немного лучше, но есть не собирается. После удара любая еда сейчас полезет обратно. Спорить с этим было трудно. Я показал, что могу сторожить сам, а ей нужно поспать. Счастье сразу отказалась ложиться. Я повторил требование ещё раз. Она указала на мои раны и кровь, которая уже проступала через одну повязку. Я снова показал: почти в порядке; ты хуже; спи.

Несколько минут мы обменивались всё более раздражёнными жестами. Раньше я представлял нашу встречу иначе. В ней точно не было двух израненных существ, которые доказывают друг другу, кто из них меньше похож на человека, способного дежурить. В конце Счастье попыталась подняться, её сразу повело в сторону, и на этом спор закончился без моего участия.

Она легла рядом, положила голову мне на грудь и ещё некоторое время держала руку на древке копья. Через несколько минут пальцы разжались. Я почти боялся лишний раз пошевелиться.

Вокруг нашего укрытия оставалось тихо. Вода шла между камнями, в зарослях перекликались птицы, несколько раз далеко проходили крупные животные. Никто не приблизился к нашему укрытию. Счастье спала почти непрерывно, иногда меняла положение, один раз открыла глаза и сразу снова закрыла. Я гладил её по волосам и пытался привыкнуть к простой мысли, которую три года видел только в царапинах на камне: она действительно рядом.

Я снова думал о том, насколько нелепо всё получилось. Мы наконец нашли друг друга, но Счастье родилась человеческой женщиной, а я — огромной обезьяной. Даже сейчас она лежала у меня на груди почти целиком, а моя ладонь закрывала ей половину спины. Никаких общих детей, обычной человеческой семьи и даже нормального разговора голосом у нас в этой жизни быть не могло.

При этом впервые за огромное количество времени мне было безразлично, насколько полезным окажется нынешнее тело для развития человечества.

К вечеру рыба начала пахнуть. Я сначала отодвинул её дальше, потом понял, что к утру рядом с нами соберётся всё, что ест падаль, и бросил добычу обратно в ручей. Счастье этого не заметила. Ночью температура упала, она придвинулась ближе, а я так и просидел до рассвета, стараясь лишний раз не менять положение.

Утром она проснулась сама. Несколько мгновений смотрела на меня, потом снова коснулась пальцем своего лба и моего. Смысл оставался прежним: я здесь, и ты тоже здесь.

На этот раз я засмеялся. Звук в обезьяньем горле получился низким и совсем не похожим на человеческий смех, но Счастье поняла. Она тоже улыбнулась, потом сразу схватилась за голову и показала, что смеяться пока вредно.

Следующие недели мы почти не уходили далеко. Мне требовалось заживить глубокую рану бедра, ей — избавиться от головокружения. Счастье добывала мелкую пищу, ставила простые ловушки, ловила рыбу и собирала растения. Я постепенно начал ходить без опор и брал на себя всё, где требовалась сила. Через месяц мои раны затянулись настолько, что можно было двигаться дальше.

К своей прежней группе Счастье возвращаться не собиралась. Даже если часть охотников пережила бой, после нескольких смертей и её открытого участия на моей стороне объяснения были бы бесполезны. Моя группа перестала существовать полностью. Впервые ни один из нас не зависел от чужого маршрута. После этого мы впервые пошли дальше вдвоём.

Разговаривать голосом почти не пытались. Я постепенно начал различать некоторые её звуки, особенно предупреждения, зов и простые бытовые слова, но сложная речь оставалась неудобной. Старый язык рук оказался гораздо лучше. За предыдущие жизни мы довели его до состояния, когда могли обсуждать не только пищу, опасность и направление. Положения пальцев, движение кистей, направление взгляда и контекст позволяли передавать довольно сложные мысли. Там, где жеста не хватало, мы придумывали новый. Первые месяцы нам особенно часто не хватало слов для XXI века.

Счастье однажды спросила, помню ли я метро. Само слово в нашем нынешнем языке отсутствовало. Она показала землю, большое количество людей, движение внутри и длинный проход. Я сначала решил, что речь о шахте. Пришлось добавлять город, вагон, электричество и станции. Для электричества отдельного знака тоже не было. Через несколько минут мы уже обсуждали не метро, а то, как именно обозначить ток, провод и двигатель, чтобы не повторять всю цепочку каждый раз.

Потом оказалось, что она почти не помнит марок машин, зато хорошо помнит устройство кухонных приборов. Я помнил автомобили лучше, но не мог восстановить название половины вещей, которыми пользовался каждый день. Иногда память сохраняла совершенно ненужные подробности. Счастье могла описать рисунок на кружке из своей квартиры, но не вспомнить фамилию человека, с которым несколько лет работала. Я помнил пароль от старого компьютера, хотя сам компьютер и всё, что на нём было, давно не имели никакого значения.