За следующие годы наша группа изменилась сильнее, чем я ожидал в детстве, но произошло это не из-за одного решения. После землетрясения многие знакомые кормовые участки стали хуже. Одна похожая группа потеряла нескольких взрослых во время обвала и всё чаще держалась рядом с нами. Сначала её люди ночевали отдельно, потом две их женщины перешли к нашим мужчинам, один наш молодой мужчина стал жить возле их женщин, дети начали перемещаться между стоянками так часто, что взрослые перестали каждый раз возвращать их обратно.

Через несколько сезонов две группы уже перестали держаться отдельно. Никто не собирал людей и не объявлял новое устройство. При очередной встрече с чужаками взрослые, которые раньше стояли двумя отдельными рядами, встали рядом и защищали детей обеих прежних групп.

Позже к нам присоединилась часть ещё одной похожей группы. Её мужчины потеряли нескольких женщин после болезни и ушли дальше, а три женщины с детьми остались возле нас, где уже жили их родственники. Ещё через несколько лет распалась группа, с которой мы постоянно пересекались на охоте. Половина людей ушла на восток, остальные постепенно остались среди наших кормовых отрядов.

К тому времени мне было далеко за двадцать. Людей вокруг стало слишком много, чтобы постоянно ходить одной толпой. Мы расходились на несколько отрядов, иногда на недели. Один держался ближе к реке, другой уходил к открытым участкам, третий следовал за стадами. Потом люди снова встречались, менялись мясом, женщинами, детьми, хорошими камнями и новостями о хищниках.

Все эти люди постепенно стали своими. Рядом с нами было проще пережить плохой сезон или потерю нескольких взрослых: переноски позволяли приносить мясо издалека, раненого можно было поить и нести несколько дней, а составные копья и дротики уменьшали число тяжёлых ран на охоте. Поэтому люди, потерявшие свою маленькую группу, чаще оставались возле родственников здесь.

Урукк стал одним из самых сильных взрослых. К тому времени его уши уже не казались особенно большими на тяжёлом лице, зато привычка идти прямо на неприятность никуда не исчезла. Он научился хорошо пользоваться копьёмёталкой, хотя всё ещё делал древки грубее моих и не любил долго подгонять наконечники. Несколько раз он возвращался с добычей, которую ранил первым, и после этого перестал напоминать, как когда-то смеялся над оружием.

Женщина Урукка пришла из одной из тех самых похожих групп, с которыми мы обменивались поколениями. Их первый ребёнок прожил меньше года, второй вырос, а третий умер через несколько дней после рождения. Урукк каждый раз видел конкретную смерть и не связывал её с происхождением женщины. Для него дети либо жили, либо не жили, как происходило вокруг всегда.

Я продолжал разбираться в родстве. Старики помнили, откуда пришли многие женщины, и по их рассказам удавалось восстановить два-три поколения. Пять или шесть групп, собравшихся вокруг нас, десятилетиями обменивались женщинами друг с другом. У женщины из далёкого кормового отряда мог оказаться общий дед с мужчиной, которого она видела всего несколько раз в жизни.

Людей стало больше и защищаться стало легче, но происхождение большинства женщин почти не изменилось.

Мне пришлось убедиться в ограниченности собственных возможностей ещё и другим способом. У нас с моей тогдашней женщиной было двое детей. Старшая девочка росла быстро, рано научилась узнавать съедобные корни и таскала за мной маленькие куски кожи, когда я шил мешки. Младший мальчик заболел в сезон дождей. Сначала начался понос, потом он перестал есть и почти не пил. Я кипятил воду, давал понемногу жидкости, следил, чтобы ребёнок не лежал на холодной земле, но через несколько дней тело стало слишком слабым.

Он умер у матери на руках. Я знал намного больше любого человека вокруг и всё равно не имел ни нужных лекарств, ни возможности понять, что именно его убило. Тело разделали позже вместе с другой умершей женщиной. Я отказался есть сына, его мать тоже не взяла мясо, и остальным досталось больше.

Смерть сына не доказывала ничего: такой ребёнок мог умереть в любой семье. Но к тому времени я уже слишком часто видел близких родственников вместе, повторяющиеся врождённые нарушения и семьи, где один младенец умирал за другим. Ждать, пока окружающие сами свяжут эти вещи, было бессмысленно.

3

Первую чужую женщину я не искал. После нескольких дней дождя земля возле одной старой промоины размокла. Мы проходили рядом, когда снизу раздался крик. Несколько мужчин сразу подошли к краю, рассчитывая найти раненое животное.

На дне сидела женщина, которая отличалась от большинства наших настолько, что люди рядом сразу напряглись. Лицо было уже, надбровья слабее, корпус легче. Одна нога распухла выше щиколотки, на предплечье засохла кровь. По следам наверху было видно, что её группа прошла здесь раньше и ушла дальше.

Женщина заметила нас и прижалась спиной к стенке промоины. В руке у неё оставался небольшой острый камень.

Я услышал знакомые слова раньше, чем спустился. Она требовала не подходить и обещала ударить любого, кто полезет вниз.

Бояться нас у неё были все основания, а вытащить её оказалось нетрудно. Я опустил ремень, показал, как обвязать грудь, и двое мужчин помогли тянуть. Женщина сначала не хотела хвататься. Когда поняла, что оставаться внизу хуже, согласилась.

Наверху её сразу попытались убить. Урукк был не первым, но тоже подошёл ближе. Один мужчина уже поднял камень. Для наших взрослых из промоины только что достали крупное чужое тело, которое не могло нормально убежать. После нескольких голодных дней решение казалось очевидным.

Я ударил древком по руке мужчины.

— Не трогать, она моя, — сказал я на общем языке, используя самый простой понятный способ остановить спор.

Это не означало, что я действительно собирался немедленно сделать женщину своей. Но право сильного взрослого удержать добычу возле себя люди понимали лучше любых объяснений.

После удара мужчина отступил, а Урукк посмотрел на меня, потом на женщину и показал зубы в недовольной гримасе. Он помнил Ииркии и уже знал, что спорить со мной о конкретном чужаке можно долго.

Женщину я мысленно назвал Тонконосой Лисицей. Её настоящее имя звучало как Фнийи. Тонконосой она была из-за узкого лица, а Лисицей я называл её за привычку даже с больной ногой постоянно искать, куда можно отступить или убежать.

Первые дни Фнийи почти не спала. Я держал её рядом со своим навесом, давал еду и не оставлял без присмотра. Дважды молодые мужчины пытались проверить, насколько серьёзно я собираюсь её защищать: одного остановила угроза, второго пришлось ударить древком в грудь.

Фнийи видела это и всё равно не доверяла. Когда отёк ноги уменьшился, она ушла ночью.

Я обнаружил пропажу утром и не стал искать. Если Фнийи найдёт свою группу, тем лучше. Если не найдёт, моё желание удержать её силой ничем не будет отличаться от обычного захвата.

К вечеру она вернулась сама. На ногах была новая грязь, на щеке появилась длинная царапина. Фнийи подошла к краю стоянки, остановилась далеко от людей и ждала. Я положил кусок мяса на землю между нами и отошёл, после чего Фнийи подошла и забрала еду.

После этого несколько месяцев Фнийи больше не пыталась уйти. Тихо сидеть возле моего навеса она тоже не собиралась: если мужчина пытался отобрать найденную еду, Фнийи не всегда уступала. Один молодой получил острым камнем по предплечью и неделю ходил с перевязкой. Женщины сначала держали её подальше от детей, но однажды возле кустов появилась крупная кошка. Фнийи увидела движение раньше остальных, схватила ближайшего ребёнка и отнесла к взрослым. После этого мать ребёнка несколько раз сама делилась с ней пищей.

Она знала растения, которыми наши женщины почти не интересовались. Часть оказалась бесполезной, но один корень можно было есть даже тогда, когда в сухое время другой растительной пищи становилось мало. Фнийи показала место, где этого корня было много, и женщины быстро запомнили дорогу туда.