Сначала я решил, что они просто ждут, пока мы отойдём. Потом мужчины начали уносить еду вглубь своего участка, а женщину увели вместе с остальными.

Наши поняли обман раньше, чем я успел выбрать действие. Урукк закричал первым, несколько мужчин бросились за чужими. Если позволить им уйти с мясом, мои больше не согласятся платить за женщину.

Мы пошли следом, а чужая группа разделилась: женщины с детьми и мясом уходили быстрее, мужчины задержались у узкого прохода между камнями. Первые дротики заставили их отступить. Один чужак получил наконечник в бедро. Другой упал после удара камнем.

У нас было лучшее оружие, но местность не позволяла бросать дротики издалека, поэтому пришлось сближаться.

В драке я увидел знакомую женщину. Когда-то она жила в одной из похожих групп, которые со временем присоединились к нашим. Несколько лет назад после смерти мужчины она ушла и исчезла. Теперь стояла среди чужих женщин, держала ребёнка и кричала на нас как на врагов.

Один наш мужчина тоже узнал её и остановил уже начатый удар камнем по человеку рядом не из жалости к чужаку, а потому что не хотел попасть по знакомой женщине и её ребёнку.

Пока взрослые сцепились у прохода, молодой мужчина из нашего отряда схватил другую чужую женщину. Та ударила его ногтями по лицу, попыталась вырваться. Он оглушил её ударом древка, перекинул через плечо и начал отходить.

Я уже хотел потребовать отпустить её, но увидел, что мужчина тащит женщину не к разделке, а к нашим людям.

Этот мужчина видел Ккцри у чужих и женщину Ииркии у нас, поэтому уже знал, что захваченную чужую женщину можно оставить внутри группы.

Платить за неё мясом ему не пришло в голову. Мы отбили часть принесённой еды, потеряли одного мужчину и ушли с захваченной женщиной. Чужие преследовали недолго: у них были раненые, дети и остатки мяса.

Вечером спор начался уже среди своих. Родственники погибшего хотели на следующий день вернуться и убить как можно больше чужаков. Мужчина, притащивший женщину, не собирался её отдавать. Женщина очнулась, закричала, попыталась убежать. Фнийи остановила её раньше, чем мужчины решили применить силу.

Мой замысел был другим: обе стороны должны были соглашаться на переход ради понятной выгоды. Молодой мужчина обошёлся без сделки. Он уже видел чужих женщин, которые жили среди нас, и решил просто унести одну из них.

Эта женщина не приходилась нашим мужчинам родственницей. С точки зрения наследственности такой переход решал именно ту проблему, которую я пытался решить. Для самой женщины разница между добровольным обменом и похищением оставалась огромной.

Возвращать захваченную женщину я не стал. Даже если бы я запретил похищения в своём отряде, без меня запрет быстро перестали бы соблюдать. Я только не дал убить её и несколько первых дней отгонял мужчин, когда они пытались силой спариваться с ней.

Захваченная женщина ещё долго держалась отдельно и несколько раз пыталась уйти при встречах с чужими. Её прежняя группа больше не появлялась. Через год она уже жила возле одного нашего мужчины и защищала ребёнка, родившегося здесь.

Ответ пришёл позже: та группа напала на небольшой наш кормовой отряд и утащила женщину. Ещё через сезон люди Урукка украли другую. Начались короткие налёты, попытки вернуть родственниц, убийства мужчин, которые мешали уходу.

Переход женщин не уменьшил насилие и добавил ещё одну причину для нападений.

Но через несколько лет я встретил женщину совершенно непривычного облика в группе, с которой сам никогда не договаривался. Она жила там как своя. Ииркии позже объяснил, что именно он предложил обмен её прежним родственникам.

Мяса он дал заметно меньше, чем когда-то требовал я.

— Много не надо, — сказал Ииркии, показав на женщину и на небольшой мешок. — Они взяли мясо, женщина пришла.

Я не удержался от смеха. Ииркии не повторил моё правило буквально: он понял сам обмен и отдал столько мяса, сколько согласилась принять другая группа.

После этого я перестал пытаться следить, кто и как повторяет первую сделку. Одни отдавали много мяса, другие меньше; кто-то обманывал соседей и получал ответный налёт. Женщины убегали обратно, оставались, их крали, выкупали и отбивали. Мужчины после распада собственных групп тоже иногда оказывались среди чужих и со временем становились своими.

Мне было достаточно того, что женщин начали принимать из групп, с которыми раньше даже не пытались обмениваться. Дальше такие переходы происходили уже без моего участия.

4

Через много лет после первой сделки я перестал узнавать происхождение некоторых детей без долгих расспросов. У женщины из группы Ииркии могла оказаться мать, когда-то пришедшая от совсем других людей. Её дочь переходила в третью группу. Потом ребёнок этой дочери оказывался среди наших родственников после нового обмена или распада очередной маленькой группы.

Если бы я попытался нарисовать все родственные связи на бумаге, схема быстро стала бы нечитаемой. Никто вокруг не записывал родителей и дедов. Люди помнили тех, кого знали лично, особенно матерей, братьев, сестёр, постоянных мужчин и детей; дальше память становилась ненадёжной. Я иногда угадывал происхождение по лицу, но и это работало всё хуже.

У одной девочки из нашего кормового отряда было узкое лицо, похожее на Фнийи, и тяжёлая нижняя челюсть, которой не было ни у матери, ни у ближайшего мужчины рядом с ней. У мальчика из группы Ииркии слабые надбровья сочетались с широким лицом его деда. Другой ребёнок напоминал людей, которых я видел на противоположном берегу реки ещё в детстве, хотя его мать родилась уже среди наших.

Сами дети об этом не думали. Они знали матерей, взрослых, которые делились с ними едой, тех, кто бил за плохое поведение, и чужаков, от которых нужно было убегать. По форме лица они уже не могли надёжно отличить своего от чужого.

С Ииркии мы тоже постепенно оказались родственниками, хотя ни один из нас специально этого не устраивал.

Одна его молодая родственница ушла за мясо в третью группу. Через несколько лет её дочь после смерти матери перешла к людям, жившим рядом с одним из наших кормовых отрядов. Там она стала женщиной моего взрослого сына. Родившийся ребёнок приходился мне внуком и одновременно был кровным родственником Ииркии. В другой стороне произошло ещё одно пересечение. Через поколение уже несколько детей могли одинаково уверенно подбежать и ко мне, и к Ииркии, если наши группы оказывались рядом.

Первый раз это случилось неожиданно. Маленькая девочка лет четырёх увидела Ииркии у места встречи и побежала к нему, хотя только что сидела возле моей дочери. Ииркии подхватил её, отдал кусок мяса и продолжил разговаривать со мной, будто так было всегда.

Урукк тоже видел этих детей и к тому времени выглядел заметно старше меня. На лице появились глубокие складки, одно ухо после старой драки стало висеть ниже другого, а правая нога иногда плохо работала после укусов гиен. Но в бой Урукк всё ещё входил первым, если считал, что его человек в опасности.

Женщины, с которыми он вырос, теперь жили не только среди наших отрядов. Одна младшая сестра по матери ушла в похожую соседнюю группу ещё по старому обычаю. Двоюродная сестра оказалась среди людей другого лица уже за мясо. Дочь женщины, которую Урукк когда-то хорошо знал, жила у третьей группы после похищения. Их дети иногда появлялись на местах встреч вместе с матерями.

Урукк не говорил о них как о людях своей группы и при споре за мясо мог кричать на их мужчин с поднятым оружием, но конкретных детей узнавал и иногда давал им еду. Один мальчик с очень широким лицом постоянно пытался получить у него кусок мяса и убегал к своей матери раньше, чем взрослые успевали решить, можно ли ему вообще подходить.

С годами такие сцены становились обычнее, но войны не исчезли. Одна группа убила двух наших мужчин возле воды. Мы устроили засаду и убили троих в ответ. Другой конфликт начался из-за женщины, которую родственники пытались вернуть после нескольких лет жизни у чужих. Иногда знакомое родство останавливало конкретного человека, а иногда не мешало ударить. Я видел, как мужчина ударил двоюродного племянника из другой группы камнем по голове, потому что в этот момент тот стоял среди врагов и держал копьё.