Карстовая ловушка

Тафономический анализ Малапы показывает необычно высокую сохранность и частичную сочленённость скелетов, отсутствие характерного повреждения костей хищниками и набор признаков, лучше всего согласующийся с естественной ловушкой. Исследователи реконструируют вертикальный вход или шахту, через которую животные могли падать в глубокую часть пещерной системы, недоступную наземным падальщикам. Оценки древнего рельефа допускают, что пещерная система во время накопления останков была значительно глубже сохранившегося сегодня участка.

Травмы MH1 и MH2

Отдельное исследование переломов MH1 и MH2 выявило повреждения, согласующиеся с падением при жизни. У взрослой особи травмы правой верхней конечности интерпретировались как возможная защитная реакция при ударе, а повреждение нижней челюсти подростка соответствует сильному удару в лицо. Эти данные независимо поддерживают гипотезу падения в естественную ловушку.

Вода и погребение останков

Гоминин-содержащие отложения Малапы связаны с водно-осадочными процессами внутри пещерной системы. Фация D, в которой находились MH1 и MH2, интерпретируется как отложение селевого или обломочного потока. Тафономическая реконструкция предполагает, что тела первоначально попали в недоступную для крупных падальщиков часть пещеры, а позднее вода и насыщенный обломками поток перенесли и быстро погребли останки глубже. В других частях разреза зафиксированы грязевые осадки и следы периодического направленного движения воды.

Глава 31. «Крепкий»

Вид: Paranthropus robustus

Время: около 1,9 миллиона лет назад, ранний плейстоцен

Место: Южная Африка, территория современной провинции Гаутенг, район будущей Колыбели человечества

1

В этой жизни у меня очень рано появились хорошие зубы и совершенно бесполезное мнение о том, как ими следует пользоваться. У матери на этот счёт было другое мнение: она пережёвывала жёсткие корни до состояния влажной волокнистой кашицы и заталкивала мне в рот столько, сколько я соглашался проглотить. Когда соглашаться переставал, она удерживала мою голову одной рукой и добивалась своего. Через несколько месяцев я уже мог сам разгрызать мягкие части растений и перестал нуждаться в такой помощи, но представление матери о правильном кормлении от этого почти не изменилось.

Нынешнее тело росло быстро. К концу детства я уже знал его достаточно хорошо, чтобы перестать ждать неожиданностей от рук, ног и челюстей. По земле мы ходили постоянно, на деревья забирались при необходимости, а крупные задние зубы и мощные жевательные мышцы ощущались всякий раз, когда приходилось часами разбирать жёсткую пищу. На человеческое лицо из моей первой жизни нынешняя морда не походила даже приблизительно, однако после стольких воплощений внешность давно перестала сообщать мне что-либо важное о себе самом.

Определить, кем я стал, помогли не зубы и не форма головы, которые удавалось рассмотреть только в спокойной воде. Гораздо полезнее оказались место и соседние существа. Я уже бывал в Южной Африке, знал здешние доломитовые возвышенности, сезонные ручьи и открытые участки между зарослями. Несколько раз на расстоянии попадались другие двуногие — легче сложенные, с иными пропорциями лица и привычкой носить камни, отщепы и деревянные орудия. После нескольких таких встреч сомнений осталось мало: нынешнее тело принадлежало одной из массивных южноафриканских ветвей парантропов.

Когда-то подобное открытие немедленно вызвало бы десяток планов. Я бы начал перечислять всё, чему можно научить группу, выбирать первую полезную технологию и прикидывать, сколько лет потребуется на закрепление. Теперь никакой срочности не было. За миллионы жизней я слишком много раз видел разницу между удобством, которое сохраняется возле одного умного существа, и изменением, которое переживает своего создателя. Парантропам я мог сделать жизнь легче. Рядом уже существовали Homo, способные удерживать гораздо более сложные навыки, и тратить очередную жизнь на попытку ускорить развитие именно этой эволюционной линии мне не хотелось.

Это решение не означало, что я собирался жить хуже только ради исторической аккуратности. К тому времени я успел умереть от голода, заражённых ран, хищников, соплеменников, холода, жары и нескольких особенно нелепых случайностей. Повторять знакомые ошибки ради чистоты эксперимента я не видел причин.

Нас было непривычно много даже по меркам животных, которые терпят рядом десятки сородичей, пока хватает еды. Большая часть года несколько сотен парантропов держалась вокруг крупного водоёма и соседних кормовых участков. В засуху вода отступала, обнажая широкие полосы вязкого берега, после дождей снова подходила к кустам и затапливала низины. Мы расходились на километры, возвращались, сталкивались у хорошей пищи, ночевали отдельными скоплениями, а утром снова смешивались. Считать всё это скопление одним племенем было бы неверно. Рядом существовало множество небольших семей, каждая со своими взрослыми, детьми, связями и конфликтами.

Сильный самец удерживал возле себя несколько самок и молодых. Другие взрослые держались рядом, пока признавали его положение или не находили удобного момента проверить. Самки тоже не принадлежали одному альфе навечно: переходили к другой семье после конфликта, смерти, удачной демонстрации нового самца или просто постепенно начинали проводить больше времени там, где им было удобнее кормиться. Одного верховного вожака у всего скопления не существовало, и представить себе существо, которое сумело бы разом управлять двумя с половиной сотнями таких родственников, было трудно даже мне.

Для собственного удобства нескольким знакомым я всё-таки дал клички, хотя произносить их не пытался. Парантропам они были не нужны. Русские слова были только переводом для меня самого: внутри я уже давно обозначал знакомых смесью звуков и понятий, которая не принадлежала ни одному из языков первой жизни.

Упрямая получила кличку ещё подростком. Она была меньше двух старших самок нашей семьи, но уступать им пищу соглашалась только после вполне убедительной угрозы. Несколько раз это заканчивалось укусами и короткими драками, после которых Упрямая отходила, ждала, пока победительница отвлечётся, и возвращалась с другой стороны. Прямой силой ей доставалось меньше, чем хотелось, зато настойчивостью она часто получала своё.

Мы начали держаться рядом задолго до того, как я занял высокое положение. Сначала её привлекали мои находки. Я чаще остальных возвращался к местам, где под камнями сохранялась влага, помнил несколько деревьев с плодами, созревающими не одновременно с соседними, и не бросал хороший инструмент только потому, что сегодня он уже не нужен. Позднее она стала ночевать возле меня и отгонять других самок от особенно удачной пищи так же охотно, как раньше пыталась отнять её у меня.

Наш первый сын прожил меньше года. Никаких средств исправить тяжёлую кишечную инфекцию у меня не было, и через несколько дней он перестал пить. Упрямая ещё долго таскала его тело с собой, отбивалась от тех, кто подходил слишком близко, а потом оставила возле воды и больше туда не вернулась. Следующий ребёнок оказался крепче. За привычку хватать мои костяные заготовки и сразу тащить их в рот я мысленно назвал его Косточкой.

Кость в этой жизни действительно оказалась полезнее большей части камня, который лежал вокруг. Для разбивания твёрдых плодов или растирания корней мне хватало естественных камней. В нескольких местах возле воды лежали тяжёлые плоские куски породы, на которых удобно было дробить пищу другим камнем. Я возвращался к ним, когда группа снова приходила на тот же участок, и довольно быстро несколько родственников начали делать то же самое. Никто не считал такой камень собственностью: кто подошёл первым, тот и работал, пока более сильный не решил иначе.

С термитниками было сложнее. Плотная наружная стенка сопротивлялась пальцам, а короткая палка быстро тупилась или ломалась. Парантропы и без меня знали, что внутри бывает пища, поэтому никакого открытия здесь не требовалось. Я только выбирал длинные крепкие осколки костей, убирал особенно мешающие выступы и стачивал рабочий конец там, где это действительно экономило силы.