Ай-ш-па сразу показала, что никуда не пойдёт. Двое её взрослых сыновей оставались здесь, и объяснять больше было нечего. Иик-ха-ха спросила, сколько зим я собираюсь провести у её братьев. Бом-на согласилась только после того, как я пообещал сначала проверить местную глину. В итоге со мной ушли три женщины, несколько младших детей и двое взрослых родственников. Ай-ш-па осталась в родной группе, и именно это оказалось полезнее всего: впервые рядом с прежними гротами оставался человек, которому я доверял, а меня там не было.

В новой группе никто не уступил мне место только потому, что я много знал. На первой охоте старший мужчина отправил меня туда, куда считал нужным сам. Мясо разделили по их привычке. Когда я предложил изменить место ночёвки из-за ветра, меня выслушали и всё равно остались там, где решили заранее. Через несколько дней половина заслонов промокла под косым дождём, но никто не пришёл извиняться. На следующей стоянке просто выбрали другое место.

Мне как раз это и было нужно. Я хотел увидеть, продолжат ли люди пользоваться моими способами там, где никто не обязан меня слушать.

Первый новый грот нашла не моя семья. Его показал молодой мужчина, который ходил туда за глиной. Место оказалось слишком влажным для шкур, зато рядом лежала хорошая глина и можно было безопасно держать печь. Второй грот был сухим, но тесным; люди сами решили складывать там соль и жир. Они не копировали мои пять старых точек и не спрашивали разрешения, как распределить работу.

Через три года я вернулся к родной группе и первым делом пошёл к старому складу. Один горшок стоял там, где я его оставил, остальные были другими. Половина оказалась грубой кольцевой лепкой. На стене висела накидка с креплением, которого я никогда не показывал.

Ай-ш-па появилась позже и сразу ткнула пальцем в моё плечо. Потом натянула на меня переделанную накидку и показала старое крепление. Я прошёлся, поднял руки, повернулся. Новый ремень действительно меньше тёр кожу. Ай-ш-па смотрела на меня с очевидным удовольствием человека, который наконец получил право исправить учителя и не собирался этим правом пренебрегать.

Один из запасов почти исчез. Я уже собирался ругаться, пока не узнал, что зимой его трижды открывали для семей, которым не повезло с охотой. Вместо старых горшков люди сделали новые и пополнили часть жира весной. Система работала не так аккуратно, как мне хотелось, зато работала без меня.

После этого мы ещё дважды меняли группу. Каждый переход становился проще не потому, что мой авторитет рос, а потому, что навыки уже шли впереди меня. В третью группу со мной пришёл молодой мужчина из второй, который отбивал обсидиановые пластины лучше меня, и женщина из первой, умевшая дольше сохранять вытопленный жир. Они учили людей напрямую, а я несколько дней вообще не вмешивался.

В четвёртой группе подросток дал мне копьёмёталку с короткой рукоятью и толстым упором. Я сначала решил, что он испортил пропорции. После нескольких бросков выяснилось, что новый хват удобнее для его кисти и почти не уступает моему варианту по дальности. Парень показал на своего отца: тот сделал первую такую планку, когда старая сломалась. Я оставил собственную копьёмёталку возле грота и следующие недели пользовался их вариантом.

Там же к нашей семейной ячейке постепенно присоединилась Крр-ам-шр-у — Корень-собиратель. Её мужчина погиб зимой, брат уже несколько лет ходил с нашими родственниками за солью, а маленький сын всё чаще ел рядом с моими детьми. Крр-ам-шр-у знала местные корни лучше всех, кого я встречал в этой жизни. Она могла по запаху свежего среза отличить похожие растения, одно из которых после варки становилось мягким, а другое оставляло человека с больным животом. Никто не объявлял её моей женой в один день. Она просто всё чаще шла рядом, спала возле нашей семейной ячейки, делила пищу и через несколько сезонов уже считалась частью семьи.

К сорока годам я перестал понимать, где заканчивается сделанное мной и начинается то, что люди придумали сами. У обсидиана появлялись наконечники незнакомой формы. Женщины из дальних групп шили одежду иначе, чем Иик-ха-ха. В одном гроте я нашёл горшок с крышкой, которую никто из моей семьи не делал. Люди спорили, менялись, копировали удачное и забывали неудачное без моего участия.

Я уже не мог точно посчитать всех, кто пользовался хотя бы частью этих навыков. Их было больше тысячи. Одни группы уходили, другие приходили, женщины переносили способы шитья между семьями, подростки встречались у чёрного камня, соль ходила по тем же связям. Огонь давно перестал быть чудом настолько, что дети иногда ленились следить за углями и ругались, когда взрослые заставляли их поддерживать костёр.

Старшие дети к тому времени сами обзавелись детьми. Однажды сын привёл ко мне маленькую девочку и показал, что это дочь его дочери. Я пересчитал поколения дважды, потому что первое объяснение показалось ошибочным. Ошибался я: передо мной действительно стояла правнучка.

Тело относилось к этому открытию спокойнее памяти. Зубы стирались и выпадали, старое повреждение колена ныло в холод, после длинного перехода мне требовалось больше времени на отдых. В сорок три я перестал участвовать в погоне за быстрой добычей, а ещё через два года редко уходил дальше ближайшего грота без сына или внука. О Диком к тому времени почти не говорили. Последние люди, видевшие его, утверждали, что он ушёл далеко с несколькими родственниками. Потом исчезли и эти следы, и я решил, что больше его не встречу.

В сорок пять редко ходил дальше ближайшей складской точки без одного из сыновей или внуков.

О Диком к тому времени почти перестали говорить. Последний человек, который уверенно видел его, утверждал, что тот ушёл далеко с несколькими родственниками. Потом исчезли и эти следы.

Я решил, что Дикий либо умер, либо ушёл настолько далеко, что мы больше не встретимся.

Часть IV

Мне было сорок шесть, когда он пришёл. В тот день наша группа остановилась возле одного из старейших гротов. Здесь я когда-то спрятал первые куски жёлтого металла, позже поставил печь, потом несколько раз переделывал склад. Теперь дальнюю нишу занимали горшки, которых я никогда не видел. Толстые кольцевые стенки были заглажены плохо, некоторые сосуды стояли криво. Рядом лежали связки соли и обсидиановых заготовок.

Все эти вещи сделали и оставили здесь другие люди. Утром молодые ушли проверять следы животных. Я остался возле огня с двумя внуками и маленькими детьми. Иик-ха-ха сидела чуть дальше и чинила старую накидку. Её левый глаз по-прежнему почти закрывался, когда она смеялась, только теперь вокруг него было столько складок, что иногда он закрывался и без смеха.

Первым старика у кромки леса заметил ребёнок и сразу позвал взрослых. Из-за деревьев вышел одинокий старик, рядом с которым не было ни семьи, ни других мужчин.

На нём была обычная грубая шкура. В руке — простое копьё без обсидианового наконечника. Он остановился далеко от стоянки и положил оружие на землю.

Я узнал его ещё до того, как рассмотрел лицо. Дикий тоже сильно постарел: спина согнулась, волосы почти полностью поседели, правая рука заметно дрожала. От мужчины, который когда-то бросился на меня с копьём, остались глаза и манера стоять чуть в стороне, словно он заранее отказывался занимать место среди остальных.

Мои родственники начали собираться вокруг. Несколько молодых мужчин потянулись к оружию.

Я остановил молодых мужчин и запретил им приближаться с оружием. Дикий положил копьё на землю, раскрыл пустые ладони и жестами показал, что пришёл ради разговора.

В прежние годы я бы всё равно поставил рядом несколько охотников. Теперь он был стар, я был стар, а вокруг находились мои дети и внуки, которые могли догнать нас обоих обычным шагом.

Мы сели у края стоянки, достаточно далеко от остальных, чтобы обычные люди не пытались разбирать наш странный разговор.