Первый ученик перегрел смесь, и после остывания она стала хрупкой. У второго смесь начала крошиться ещё до того, как он успел проверить крепление.

Третий сделал почти правильно, но сам не мог объяснить, почему добавил именно столько каждого компонента. Он просто помнил руки Сс-клок-на.

Разбитые горшки меня уже не беспокоили: их можно было сделать снова. Хуже было другое — точную последовательность работы Сс-клок-на никто не сохранил.

Я много лет радовался, когда люди начинали делать что-то без меня. Теперь выяснилось, что одна технология может перестать зависеть от меня и просто начать зависеть от другого единственного человека.

После смерти Сс-клок-на я изменил то, как передавались сложные навыки. Никаких обязательных учеников в современном смысле я ввести не мог. Я не мог приказать взрослому мужчине годами учить подростка, если тот не его сын и не приносит семье никакой пользы. Поэтому я выбрал более простой способ: возле обсидиана лучшие мастера получали больше готового мяса из общего запаса в те дни, когда показывали работу чужим подросткам и молодым взрослым. Люди быстро поняли обмен: хочешь есть и меньше ходить на охоту — покажи, что умеешь.

Я про себя называл это оплатой преподавателей. Если бы кто-то из окружающих понял формулировку, он всё равно решил бы, что я слишком долго живу возле дыма.

Дикий не исчез после смерти Сс-клок-на. Следующий серьёзный удар едва не заставил две группы перебить друг друга без его непосредственного участия. Утром прибежал мужчина с окровавленным плечом и показал, что женщину из его семьи увели соседи. На мягкой земле действительно были следы нескольких человек, уходивших в сторону их обычной стоянки. К вечеру мужчины обеих групп уже стояли у воды с оружием, а двое раненых лежали между кустами.

Я успел только потому, что один подросток показал направление, в котором видел саму женщину. Мы с тремя мужчинами ушли по следам и нашли её на следующий день совсем в другом месте — рядом с молодым охотником из третьей группы. Она не была связана, не звала на помощь и при виде родственников спряталась за мужчину, с которым ушла сама. Возвращаться она не собиралась.

Когда мы привели её обратно к месту столкновения, обе стороны сначала замолчали. Потом один из старших мужчин ударил того, кто первым принёс рассказ о похищении. Тот клялся, что ему показали следы и объяснили именно так. Описать человека он не мог. Мне и не требовалось имя: способ был слишком узнаваем. Дикий впервые попытался разрушить не склад, а доверие между группами.

Через зиму загорелись шкуры у другого грота. Огонь начался ночью с той стороны навеса, где не было костра. Дым разбудил женщину, которая спала ближе остальных. Мы успели стащить часть шкур и горшков, но несколько недель работы сгорели. На рассвете нашли отпечатки трёх мужчин, а потом они исчезли на каменистом склоне.

После этого я дважды собирал большие облавы. На первую пришли мужчины из четырёх связанных групп. Мы заранее перекрыли воду, проверили старые стоянки и отправили людей по долинам, через которые маленькая семья могла уйти незаметно. Через пять дней один следопыт нашёл свежий костёр. Ещё через день — место, где спали несколько человек. Самого Дикого там уже не было.

Вторая облава была ещё шире и закончилась тем же. Он не строил укрытий, не держал особого оружия, не оставлял складов. Там, где я годами создавал места, к которым люди возвращались, Дикий сознательно не оставлял ничего, что могло бы выдать его присутствие. Если чувствовал опасность, уходил с несколькими родственниками и через несколько дней растворялся среди людей, которые жили ровно так же, как он.

Зато его сторонники растворялись уже по другой причине. Один мужчина, которого я дважды видел среди нападавших, через год пришёл к обсидиану с женой и двумя детьми. Он положил две длинные кости в общую кучку, даже не пытаясь объясниться, и начал собирать камень. Никто его не прогнал.

Через несколько месяцев появилась женщина из тех семей, что ушли с Диким после первой встречи. Её ребёнок был завёрнут в жёсткую, плохо очищенную шкуру. Ай-ш-па заметила это раньше меня, выдернула из своих вещей жилу и показала женщине, как проколоть края и стянуть два слоя. Та сначала отдёрнула шкуру, будто ожидала, что за помощь потребуют плату, потом позволила закончить. Весной я увидел её уже возле другой семьи — она сама прокалывала чужую одежду.

Люди уходили от Дикого по простой причине. Они видели, где дети меньше мёрзнут, где после неудачной охоты открывают горшок с едой и где за хороший чёрный камень не приходится убивать сторожа. Постепенно рядом с ним оставалось всё меньше людей.

К двадцати пяти годам меня всё меньше занимал вопрос, поймаю ли я Дикого. Гораздо неприятнее стало другое. Однажды у старого грота сломался гончарный круг. Бом-на была в другой группе, а я специально не вмешался и попросил молодых сделать новый самим.

Первый диск качался так, что руки съезжали вместе с глиной. Второй заклинило после нескольких оборотов. Третий вращался, но ось ушла в сторону, и сырой сосуд каждый раз расползался. Люди злились не на себя, а на сломанную вещь. Один мужчина в конце концов пнул диск и принёс обычную плоскую подставку, предлагая лепить без него.

Когда через несколько дней пришла Бом-на, она посмотрела на три неудачных круга, фыркнула и за несколько минут поправила лучший. Именно лёгкость, с которой она это сделала, заставила меня насторожиться сильнее, чем сами неудачи. Для неё устройство стало привычным. Для остальных оно так и оставалось вещью, которую кто-то умеющий должен однажды сделать.

Я начал спрашивать людей в других группах. Из более чем тысячи человек новый круг могли изготовить Бом-на, я и ещё двое мужчин, причём одному требовался старый образец. Пользовались кругами многие. Воспроизвести весь способ — почти никто.

В тот вечер я сам оттащил рабочий круг в дальнюю часть грота. Бом-на схватила меня за руку и показала, что я испортил нормальную работу. Вместо объяснений я дал ей кусок глины, скатал толстый валик, замкнул его в кольцо и уложил сверху второе. Бом-на смотрела с таким выражением, будто я предлагаю вернуться к деревянному копью после обсидиана.

Первые сосуды из колец были тяжёлыми, кривыми и толстыми. Зато уже через несколько дней их лепили люди, которые никогда не могли нормально центрировать глину на круге. Через сезон один подросток принёс в грот сосуд из пяти неровных колец и гордо поставил его рядом с работами Бом-на. Она осмотрела стенки, нашла плохо промятый шов, ткнула туда пальцем и заставила переделать. Круг при этом ей не понадобился.

После этого я начал смотреть на остальные навыки тем же способом. Огонь меня не тревожил: его умели сохранять и получать сотни людей. Шитьё жилами встречалось в каждой группе. Подростки делали собственные копьёмёталки, иногда кривые, но рабочие. А вот там, где способ держался на одном мастере или редком материале, я искал более грубую замену и показывал её нескольким людям сразу.

Я всё реже приносил что-то новое. Гораздо больше времени уходило на то, чтобы заставить уже существующие вещи пережить меня. Если хороший мастер работал один, я приводил к нему молодых из других семей и отдавал часть общего мяса за дни, когда тот не ходил на охоту и показывал работу. Если один грот зависел от единственного материала, искал другой способ. Иногда результат был хуже. Меня это уже устраивало.

Нападения Дикого прекратились не сразу, а будто сами сошли на нет. Прошёл один спокойный сезон, затем второй. Несколько людей говорили, что видели его далеко к югу с небольшой группой, а один бывший сторонник показал, что теперь Дикий запрещает трогать наши запасы. Я решил, что людей у него осталось слишком мало для прежней войны.

К тридцати годам мне потребовалась проверка, которую нельзя было провести, оставаясь среди людей, привыкших слушать меня. Я сказал женщинам, что хочу несколько лет жить с другой группой — не с чужими, а с родственниками Иик-ха-ха, которых мы десятилетиями встречали у обсидиана и на сезонных переходах.