Другой принёс тяжёлый горшок с очень толстой стенкой. Сначала я решил, что сосуд сделан плохо, а потом выяснил: его вообще не носят. Горшок наполовину вкапывают в землю и держат в нём воду. Толстую стенку труднее нормально обжечь, зато в земле такой сосуд реже разбивается от случайного удара и меньше трескается при резкой смене температуры. В той группе горшком пользовались не так, как у нас, поэтому и делать его начали иначе.

Не всё, чему учились выпускники, сохранялось после их ухода. Один прекрасно добывал огонь, но через год погиб от укуса змеи; его новая группа успела научиться только сохранять угли. Другой поселился там, где не было привычного обсидиана, и со временем снова стал пользоваться более простыми местными отщепами. Третий хорошо делал составной топор, но никого не научил всей работе. Его дети умели пользоваться готовым топором, а когда тот сломался, нового сделать не смогли.

Иногда забывали всего один этап. Люди помнили про смолу, но переставали правильно готовить поверхность древка. Наконечник держался хуже, и следующее поколение решало, что такое крепление вообще ненадёжно, после чего возвращалось к простому копью. Иногда всё происходило совсем наоборот. Один эргастер с севера заменил нашу смолу другой смесью, и в жару она держала лучше. Самого этого человека я никогда не видел: он научился у кого-то, кто когда-то учился у Каая.

О таких случаях я расспрашивал всё подробнее. Человек, которого я никогда не встречал, мог научиться у моего ученика или у ученика моего ученика, приспособить способ к своим материалам и показать его другим. Иногда часть работы забывали, и получалось хуже. Иногда, наоборот, находили решение, до которого я сам не дошёл.

33

Каай вернулся через много лет, и я его не узнал. К стене подошли около двадцати взрослых эргастеров с подростками и детьми. Почти у половины были составные копья, у двух мужчин висели небольшие сумки, женщина несла горшок в плетёной опоре. Все эти вещи были мне знакомы, но сделаны уже не у нас.

Впереди шёл высокий мужчина со старым шрамом на лбу. Он приветствовал меня, улыбнулся и по моему лицу понял, что я его не узнаю. Тогда широко открыл рот и провёл пальцем по пустому месту справа внизу. Только после этого я узнал в нём того тощего мальчишку, который когда-то прятался за Ууквой.

Я выругался по-русски, а Каай обнял меня и стиснул так сильно, что старые рёбра сразу заболели. Пришлось ткнуть его в бок, пока не отпустил. За годы такие объятия после долгой разлуки у эргастеров стали встречаться чаще.

Каай пришёл не с той группой, к которой ушёл из стены. Часть людей была родственниками женщины, с которой он теперь жил, другие присоединились позже. Они сохранили далеко не всё. Керамику делали грубо, ткачество почти исчезло, посадки никто постоянно не поддерживал, зато айяйии умели получать самостоятельно.

Я специально попросил Каая ничего не показывать и выбрал другого мужчину из его группы. Тоу сам подготовил трут, нашёл сухую древесину, получил тление и раздул пламя. Каай всё это время стоял в стороне. Значит, Тоу научился добывать огонь уже не у меня, а у людей, которых когда-то учил Каай.

Их крупные рубящие орудия тоже отличались от моих. Они были грубее и менее симметричны, зато изготовители лучше подгоняли форму под конкретный камень. Составные копья крепили несколькими способами, и один из них я раньше вообще не видел. Я спросил Каая, кто так придумал. Он указал на другого взрослого, а потом объяснил: того научил человек, которого несколько лет назад учил сам Каай.

Я сел возле мастерской и долго рассматривал их оружие. Отдыхать в моём возрасте приходилось часто, но сейчас я просто не хотел вставать. Эти копья и орудия много лет делали люди, которых я не видел. Они учились друг у друга, меняли крепления, приспосабливали форму к своему камню и теперь принесли всё это обратно. Каай решил, что я недоволен их грубой керамикой, и начал оправдываться. Я рассмеялся: плохая чашка сейчас интересовала меня гораздо меньше, чем новое крепление, которое они придумали без меня.

34

К старости внутри стены уже не было хозяйства одной женщины. Там постоянно жили несколько семей и отдельные взрослые; одни эргастеры оставались на годы, другие приходили на несколько недель и уходили дальше. Большинство первых хабилисов умерло или покинуло поселение. Вместо них рядом жили их дети, выросшие здесь чужие дети, дети этих воспитанников и люди, которых я раньше никогда не встречал. В хорошие сезоны народу собиралось столько, что приходилось заранее следить, хватит ли всем воды и запасов.

Ууква задолго до моей старости стал человеком, к которому я обращался, когда приходили эргастеры. Их способы общения я понимал хорошо и за десятилетия выучил много нового, но Ууква лучше знал самих людей. Он помнил, кто с кем враждует, чьих родственников нельзя поселить рядом и к какой группе лучше сначала отправить женщину без оружия, а не мужчину с копьём. Я мог забыть убийство, случившееся двадцать лет назад. Родственники убитого не забывали.

Однажды я уже собирался пустить новую группу внутрь, когда Ууква остановил меня. Показал на одного взрослого, потом на Каая, кровь и родство. С первого раза я решил, что речь о недавней драке. Ууква повторил медленнее: отец этого мужчины когда-то убил брата женщины, с которой жил Каай. Самого Каая рядом не было, зато двое её родственников находились у стены. Я почти забыл ту историю, но родственники убитого её помнили.

Гостей оставили снаружи возле реки и несколько дней обменивались с ними пищей там. До драки в итоге не дошло. Без Ууквы я вполне мог поселить рядом людей, которые начали бы её в первый же вечер. Он потом долго мне это припоминал. Я в ответ напомнил сорок дней, которые когда-то провёл на его «короткой» дороге. Ууква тут же спросил, кто вообще попёрся за подростком со сломанной ногой, не зная, куда тот ведёт. На этом мы привычно разошлись каждый при своём мнении.

К этому времени рядом с Ууквой давно жила эргастерка Ару, прежде приходившая с группой Кха. Несколько раз она уходила со своими, потом осталась надолго. У них появились дети. Ууква защищал их и после ссор с Ару, и после конфликтов с её родственниками. Они не жили как современная пара, но после очередной ссоры Ууква не переставал считать детей своими близкими и не уходил искать другую группу. У других эргастеров я всё чаще видел похожее: несколько взрослых и детей могли держаться вместе годами, даже если внутри постоянно спорили.

К этому времени в драке я уже мало чего мог доказать. Однажды молодой хабилис из гостей полез за сушёной рыбой на склад без разрешения. Я перегородил ему дорогу, а он посмотрел на старика перед собой, усмехнулся и толкнул меня в грудь. Удар был не особенно сильным, но ноги уже подвели, и я упал раньше, чем успел ответить.

Молодой оскалился и шагнул ко мне. Резкого рядом не было, Ууква ушёл к реке, и я уже прикидывал, куда ударить снизу, если он толкнёт снова. До следующего удара дело не дошло. Женщина, когда-то выросшая у нас, схватила его за плечо, другой взрослый встал между ним и складом, затем подошёл мужчина, которого я вообще не помнил ребёнком. У него не было правого нижнего резца. Молодого заставили вернуть рыбу, вытолкнули за стену и до вечера не пускали обратно.

Меня никто не спрашивал, нужно ли его наказывать и что именно делать. Женщина вернулась к работе, мужчина без резца проверил запас рыбы, а через несколько минут все занимались своими делами. Они выгнали нарушителя потому, что сами считали воровство со склада запрещённым, а не потому, что старик Хурааа приказал.

35

Серый умер значительно позже Жилы. Последние годы он почти не выходил за стену, видел хуже, правая кисть плохо разгибалась после старой травмы, однако память долго оставалась точной. Если я не мог вспомнить, когда чистили дальний водоотвод, спрашивал его. Если кто-то утверждал, что определённая группа всегда приносит дрова, Серый мог напомнить два случая, когда она пришла с пустыми руками.