С мастерскими возникало другое. В одной семье научились особенно хорошо делать кожаные соединения для мехов. Когда чужой юноша попросил показать шов изнутри, женщина закрыла заготовку и отправила его за водой. Он принёс, попытался сесть рядом снова. Она потребовала, чтобы дальше работали только её дети: Дедушка дал их семье этот способ, посторонние испортят.

Я узнал шов, который получился, когда несколько лет назад мы вместе исправляли разошедшуюся кожу. Теперь объяснять это значило спорить с уверенностью, которую они успели передать детям. Раньше при поломке можно было сходить в соседнее поселение и научиться. Если учить перестанут, близость соседей не поможет. Женщина охотно отдала мне готовый мех, даже предложила второй, но ученика всё равно не подпустила.

К сорока годам в каждом месте у меня было по три или четыре жены и отдельный дом с детьми. Где-то подрастали младшие, где-то внуки уже сами таскали воду. Бум-Црр привёл старшего сына, ставшего отцом; я держал правнучку, а рядом стоял её дед, которого помнил маленьким возле корзин. В другом доме меня встречал сын, которому едва исполнилось несколько лет. Я не водил семьи из одного поселения в другое знакомиться. Старшие могли знать больше, но детям рассказывали только о своём доме, и те уверенно называли себя единственными детьми Любимого Внука.

Однажды малыш у гор спросил, кто ждёт меня в старом поселении. Я ответил, что люди, которым нужна помощь. Он подумал и велел возвращаться домой, когда помогу. Шш-Топ слышала, но не стала объяснять ему остальные дома. Только поправила мою накидку перед дорогой и спросила, надолго ли в этот раз.

8

Книги я начал делать, когда всё чаще стал оставаться дома вместо очередного похода. Для разведки можно было собрать молодых, дать им карту, показать знакомый проход и объяснить, какое место проверить. С книгой это не работало: никто из местных не мог прочесть ни мои записи, ни записи Смерти. Если я её не закончу, всё, что узнал за эту жизнь, останется несколькими рассказами, в которых уже путались имена.

Гроты возле новых поселений искали заранее. В одном было удобно хранить металл, но после дождя по стене прошла мокрая полоса. Я отказался, хотя люди уже начали нести туда слитки. Другой вход заметно осыпался. Наконец нашли сухие полости с устойчивой каменной крышей, где можно было устроить завал, не надеясь только на запрет любопытным. Не совсем у домов, но достаточно близко к знакомой земле, чтобы будущий ребёнок мог увидеть вход.

Переносить запас помогали взрослые. Слитки были тяжёлыми, и несколько дней между рабочими площадками и гротами ходили люди с ношами. Готовые инструменты я складывал отдельно от слитков: следующему не придётся начинать работу с затупившимся камнем. Ток-Иик сам проверил лезвия для первого груза и отложил два плохих. Я не заметил бы одно из них, пока оно не сломалось.

Золото для пластин брал из прежнего тайника. Его было достаточно, чтобы не делать пластины слишком тонкими, но лишний текст означал лишние формы, отливки, переноску и проверку. Я сначала собирал запись на глине. Прочитывал, выбрасывал повторённое, соединял то, что можно было сказать одним движением. Потом готовил форму так, чтобы на металле получились выпуклые знаки.

Ток-Иик помогал с отливкой, не понимая написанного. Это его раздражало сильнее, чем я ожидал. Он просил объяснить один знак, запоминал, затем находил похожий и спрашивал снова. Я показывал смысл того, что можно было передать без прежних жизней: человек, место, направление, помощь. На неизвестных предметах он терпеливо ждал, потом возвращался к металлу. У него хватало собственной работы, чтобы не тратить день на вещь, которой в мире нет.

Книгу Смерти я копировал без исправлений. Даже незнакомые знаки переносил как были. Если не понимаю, это ещё не значит, что они ничего не означают. На строках с Радостью и Удачей всякий раз хотелось вмешаться, но объяснение должно было лежать отдельно, от моего имени. Старик записал то, что я сам ему сообщил.

С обложкой я позволил себе лишнюю работу. Написал «Книга Смерти» и выложил на золоте череп из небольших зелёных камней. Ток-Иик долго подбирал пару для глазниц, забраковал один камень и полез в запас за другим. Когда закончил, спросил, зачем умершему человеку такое лицо. Я ответил, что это шутка для того, кто поймёт название. Друг посмотрел на тяжёлую обложку, на мелкие крепления и заявил, что моя шутка заняла у него хорошую часть дня.

На обложке собственной книги выложил мелкими камнями улыбающуюся круглую морду: два глаза и дугу рта. Ток-Иик узнал выражение сразу, хотя не знал, почему я так доволен простым рисунком. Иик-Плип сказала, что на меня лицо не похоже: я последнее время чаще щурюсь и ворчу. Крш-Клок предложила добавить глубокую складку между глазами. Обе остались довольны предложением, а я оставил обложку как была.

Готовые страницы перекладывали обожжённой керамикой. Я не хотел, чтобы мягкий металл лежал на металле и знаки за долгие годы придавило соседним листом. Керамические прокладки сделал с краями, удерживавшими нагрузку выше надписи. Одну пластину повело при обжиге. Женщина, помогавшая лепить, предложила подложить под неё кусок кожи; я велел переделать. Кожи на такое время оставлять между книгами не стоило.

В родном поселении возле моих вещей уже жила ещё одна женщина. Фн-Ци-ци — Нос-Мышь — пришла из Обычных несколько лет назад. Узкий выступающий нос и привычка проверять запах любого запаса прежде, чем доверять словам хозяина, делали её полезнее некоторых охранников. Она первой заметила сырость возле уложенной керамики и заставила перенести её выше. Когда я хотел отложить до утра, она молча взяла часть сама, и мне пришлось помочь.

Мы поднимались к гроту после спора с мастером, который не хотел отдавать ученика в другое поселение. Я ещё сердился, нёс лёгкую сумку и считал, что усталость пройдёт, если идти не останавливаясь. На подъёме снова сдавило грудь. Почти так же, как в дальней разведке, только теперь перед глазами сразу стало темнее. Я прижал сумку к земле и опёрся на камень.

Фн-Ци-ци сначала потянула меня за локоть. Я попросил не трогать и показал, чтобы позвала Ток-Иика. Она не побежала: боялась оставить одного. Посадила меня удобнее, подала воду и крикнула людям на нижней тропе. Друг пришёл раньше, чем я смог подняться сам.

Когда боль отступила, Ток-Иик забрал сумку, проверил, могу ли я идти, и повёл обратно вместо того, чтобы продолжать к гроту. Дома женщины уже ждали. Иик-Плип не спрашивала, почему задержался. Отодвинула мои заготовки от места для сна и заставила лечь. Фн-Ци-ци убрала еду подальше от работы, чтобы я не мог снова есть, не прекращая возиться с формами.

На следующий день чувствовал себя лучше. За книги взялся сидя. Ток-Иик принёс инструменты, молча сложил рядом и вынес тяжёлую часть золота к себе. Теперь он сам приносил заготовку, когда я заканчивал предыдущую. Я несколько раз хотел сказать, что могу дойти до мастерской. Вспомнил вчерашний подъём и не сказал.

В начале собственной книги я исправил свою давнюю ложь, попавшую в записи Смерти.

«Я Хураа. Радость. Хмыхмфуууа, Удача, — тоже я. Простите за путаницу, но тогда так было нужно».

Ниже перечислил тех, кого встречал сам: Аамму, Ххтак-у, Тум-аахо-у, Иигру-Ааэ, Дуру с неизвестным самоназванием, Ммгра, Ооу-амму, Кхау и Хаахма. Возле Хаахма добавил, что Красавчик, Маньяк и Маньячка — один человек. Отдельно оставил Ии-пфии и Таккх: знал только по рассказам. На строке Ааммы написал, что люблю и жду.

После отливки я перечитал эту строку и держал пластину дольше остальных, пока Иик-Плип не спросила, не застыла ли она у меня в руках. Я положил лист к готовым.

«Родился в подготовленном Смертью поселении. После него сохранились еда, свиньи, баня, торговые связи и легенда. Бронзу забыли. Восстановил производство с разделением работ между мастерами. Весь порядок понимают немногие; отдельные работы выполняют без них.