На этот раз дети ушли раньше первых криков. Поселковые заняли проходы, оставив позади людей с запасными копьями. Бум-Хруф стоял у знакомого узкого места, прикрывая больное плечо. Когда молодые начали кричать вслед отступившим горцам, он остановил их сам.
Несколько нападающих всё-таки побежали к наружным кострам. Там их уже ждали. Один получил дротик в бедро, другой отступил после удара древком; третий пытался обойти сбоку и наткнулся на людей, которых Бум-Хруф прежде хотел увести вперёд. Внутрь поселения они не прорвались. Горцы кричали друг на друга, тащили раненых и уходили обратно к камням.
Наш молодой мужчина порезал ладонь о чужое остриё. Ещё одному разбили бровь. После боя люди ходили между целыми ямами и оставленными запасами с таким видом, будто не совсем верили, что всё уже кончилось. Бум-Хруф посмотрел на меня и спросил, долго ли я теперь останусь. Я не смог назвать срок, который устроил бы его.
За следующие годы дозоры снова пришлось поправлять. Пока я был рядом, люди выполняли весь порядок. Без меня в спокойное время начинали сокращать то, что не давало видимого результата. Оружия и храбрости хватало. Гораздо труднее оказалось каждый день уходить далеко от дома и следить за пустым склоном, пока остальные ловили рыбу, ели и отдыхали. Я передал это Бум-Хруфу без обвинений. Он выслушал и попросил перед уходом ещё раз сходить с его сыновьями к дальним постам.
Вернувшись в родное поселение, я застал Ток-Иика за рукоятью небольшого топора и рассказал о плече Бум-Хруфа. Друг выслушал, заставил показать, какое движение теперь даётся хуже, и отложил начатое. На следующий день принёс топор с более короткой рукоятью и широким ремнём для кисти.
— Пусть попробует. Тяжёлое пока не таскает, — сказал он и сунул топор мне в сумку.
Я напомнил, что Бум-Хруф вряд ли станет слушаться запрета. Ток-Иик ответил, что тогда отдаст инструмент Шш-Топ: она умеет объяснять даже ему. Потом спросил, что осталось у сына Тик-Кека. Я перечислил то немногое, что видел возле ребёнка. Друг вытащил из своих вещей маленькое тесло, несколько хороших отщепов и отложил рядом.
В дороге я нёс их отдельно от общего груза. Бум-Хруф проверил ремень, попробовал новую рукоять и сразу заподозрил, что Ток-Иик сделал ему детское оружие. Шш-Топ заставила обтесать толстую ветку. После работы он уже не пытался снять ремень. Вечером отдал мне для друга длинный кусок плотного тёмного камня, который несколько сезонов хранил возле своих вещей.
Ток-Иик принял его, проверил скол и велел больше не давать Бум-Хруфу точить подаренный топор о первый попавшийся камень. Подарок унёс под собственную циновку.
Около тридцати пяти я отправился в третью большую разведку. Оба новых поселения уже работали, и теперь я искал места не для немедленного переезда. Хотел оставить на карте то, что следующий сможет проверить без долгого блуждания. Со мной пошёл Бум-Црр. Дома у него были дети, но он собирался наконец сам увидеть землю, по которой отец постоянно где-то ходит.
В отряде снова было больше двух десятков взрослых. Мы взяли людей из разных мест: знавших растения, хороших охотников, тех, кто умел выбрать сырьё и проверить воду. Часть путей проходила через знакомые Обычным участки; там нас встречали настороженно, потом замечали вещи и предлагали обмен. Я показывал карту только вблизи. Для большинства это были палочки и повороты на камне, но знакомую развилку реки они узнавали по жестам и могли поправить направление.
В одном месте я почти остановился на широкой террасе. Земля выглядела хорошей, лес стоял близко, вода была ниже. Бум-Црр ушёл с охотниками вдоль склона и вернулся с кусками мокрой коры. На стволах дальше сохранились отметины большой воды выше наших голов. Мы поднялись ещё раз, проверили и оставили место без знака поселения. Сын вечером сам принёс мне карту и показал, где поставить только воду.
Дальше пришлось идти по каменистому подъёму. Я уже отставал чаще, чем хотел признавать. Думал, что виноват тяжёлый мешок, передал его молодому и продолжил. Через некоторое время грудь сдавило так, что я остановился посреди склона. Я вдохнул глубже, но легче не стало; на лбу выступил холодный пот, хотя ветер был прохладным. Я присел возле камня и велел остальным не расходиться.
Бум-Црр вернулся первым и попытался поднять меня, но я удержал его руку. Несколько мгновений мне было нужно только не двигаться. Когда сжатие ослабло, я выпрямился, выпил воды и попробовал продолжить, однако сын уже забрал и оставшуюся ношу.
— Пустой тоже дойдёшь, — сказал он, когда я потянулся за копьём.
Копьё сын всё-таки вернул, но мешок не отдавал до самой ночёвки. Вечером проверял, ем ли я, почти так же, как когда-то делала Маа-Плип. Я узнал движение, хотел возразить и не стал. Утром идти было легче. Самый крутой участок обошли, хотя это заняло больше пути.
За ту разведку я отметил ещё несколько мест. У одного были хорошие выходы нужного тяжёлого камня, но мало удобной земли; его оставил как источник сырья. Другой участок годился для жизни, если заранее провести воду. Третий нравился всем, пока охотники не нашли слишком много следов крупных зверей на единственном спуске. Каждый знак на карте приходилось объяснять тем, кто пойдёт туда позже, а не себе, ещё помнившему вечерний свет на склоне.
Возвращались мы уже без спешки. Сын иногда шёл рядом молча, иногда расспрашивал о местах, которые видел впервые. Когда спрашивал, зачем мне непременно надо искать следующие, я показывал на старую карту Смерти и на те два знака, по которым мы уже нашли землю. Бум-Црр понимал пользу, но всё равно считал, что дома еды достаточно. В этом он был похож на большинство людей, которых я любил здесь.
В сухом поселении нас встретили дети Тик-Кок. Старшая девочка повела меня к воде и стала показывать, где растут самые крупные умтоки. Ей нравилось быть проводником, поэтому я не говорил, что сам ходил здесь до её рождения. Возле поворота канала она остановилась, чтобы поправить ремень, и стала объяснять младшему, почему воду нельзя засыпать.
— Дедушка велел ей здесь идти, — сказала она.
Я спросил, кто выкопал русло. Девочка не поняла вопроса. Вода всегда текла здесь; иначе зачем Дедушке было выбирать это место? Стоявшая неподалёку Тик-Кок помнила, как сама махала мотыгой на этом повороте, но в детском объяснении не услышала ничего неправильного. Дедушка велел, мы сделали. Что через это движение вода попала к растениям, требовалось объяснять уже заново.
Люди выбирали хорошую землю у старых русел и сажали там. На сухих участках пытались то же самое, получали меньше еды и переходили ближе к прежним. Расширять сеть каналов никто не предлагал. Просили меня найти ещё хорошую землю. Я отмечал такие просьбы для собственной книги и не брался размечать новую воду.
Выбирать, кому с кем жить, тоже постоянно просили меня. Ток-Иик хотел, чтобы его взрослый сын взял женщину из семьи хороших мастеров. Сам сын, Клок-Иик — Кость-Глаз, больше смотрел на приезжую. У него выступали острые скулы, а при работе он так долго проверял поверхность кости против света, что товарищи начинали торопить. Приезжая умела следить за свиньями, быстро выучила порядок работы с орехами и не боялась спорить с ним. Отцу не нравилось, что её родню мы почти не знали.
Я предложил сначала посмотреть, как они работают рядом. В тот же день у женщины лопнула старая корзина. Клок-Иик принёс новую, помог собрать рассыпавшееся и вернулся к своему инструменту. Через некоторое время она сама подошла, показала, где на его ремне расходится шов, и осталась чинить. Они успели поссориться из-за её поправок и помириться до еды. Ток-Иик смотрел из мастерской и ничего не говорил. Вечером я спросил, какую полезную черту он собирался получить от выбранной им семьи, которой здесь пока не видит. Друг показал на собственную голову, потом на сына.
— А это кто проверит? — спросил он.
Я ответил, что он сам лучше всех видел, как тот рос. Не стал обещать ему особенно умных внуков. За много жизней я уже видел достаточно детей, непохожих на наши ожидания. Здесь мне было важнее не пропустить здоровую, способную учиться женщину только потому, что её отец неизвестен. Через несколько дней она уже ела у костра Клок-Иика. Ток-Иик выделил им хороший рабочий нож, но, вручая, заставил сына ещё раз проверить рукоять.
