Он попытался восстановить путь одного испорченного сообщения. Первый Старший Сын ещё помнил почти всё: ребёнок родился недавно, кормится грудью, одна сторона неправильная, такого надо найти. Второй уже не удержал время и показывал только совсем маленького ребёнка. Третий помнил грудь и одну сторону, но не различал условие «берёт левую, не берёт правую». Четвёртому досталось только самое яркое и простое: маленький грудной ребёнок и смерть по воле Голоса. Ни один не считал, что изменил приказ. Каждый был уверен, что передал главное.

Сын Голоса заставлял их повторять цепочку снова и снова, явно пытаясь найти одного человека, который сознательно изменил слова. Такого человека не было. Первый упростил непонятную часть, второй потерял временную привязку, третий заменил различие сторон привычным жестом груди, четвёртый сохранил только действие, которое нельзя было забыть. Никто не сопротивлялся приказу и не пытался его изменить. Каждый передавал дальше то, что сумел запомнить, а непонятные условия постепенно исчезали.

Сколько погибло, никто точно посчитать не мог, и точного числа не знал даже Сын Голоса. Он ходил между группами до темноты, лично отменял распоряжение и несколько раз срывался на Старших Сынов, хотя те лишь повторяли то, что услышали. К вечеру он вернулся в хижину без диадемы, сел на землю и долго ничего не говорил.

— Голос хотел одного, — произнёс он наконец.

— Ты собирался убить только одного ребёнка. Из-за твоего способа передавать приказы погибли несколько детей.

— Значит, кто-то по дороге передал приказ не так, как я его дал.

— Конечно, приказ исказили по дороге. Но ты отправил через десятки людей условие, которое половина из них не способна удержать даже пять минут.

Он наконец посмотрел прямо на меня и спросил: — А что на моём месте сделал бы ты?

— Не убивал бы ребёнка из-за голоса, который слышу только я.

Сын Голоса отвернулся и больше ничего не ответил. Он не усомнился в самом Голосе. Ошибкой для него оставался способ передачи.

После увиденного я уже не мог отделить безумный источник приказа от готовности сотен людей исполнять его без проверки. В тот же день появился ещё один случай, в котором Сын Голоса сам решил добавить наказание к полезному правилу.

Больного миссионера заметили у внешнего края стоянки. Он пришёл один, шатаясь, без оружия и почти без одежды. Кожа на руках была покрыта воспалёнными язвами, на лице засох гной, губы потрескались. Он несколько раз падал, потом снова поднимался. Люди сначала пошли помогать, но кто-то из Старших Сынов увидел состояние и остановил их.

Миссионера звали Голос-Нога — Ааэтоп. Имя подходило ему буквально: большую часть взрослой жизни он переходил от группы к группе, разнося распоряжения Сына Голоса и обучая людей. Увидев Сына Голоса, он попытался идти быстрее, почти сразу упал на колени и начал кричать.

Слова были простыми даже для окружающих. Ааэтоп кричал, что его группа заболела и люди умирали один за другим. Мудрый Голос не предупредил их и не сказал, как помочь. Теперь все остальные уже умерли, сам Ааэтоп тоже умирает, а значит, Голос не знает, что делать, и не может быть мудрым.

Последние слова изменили поведение толпы сильнее, чем вид болезни. После них ближайшие люди отступили от Ааэтопа. Кто-то начал повторять отрицательный сигнал. Сын Голоса поднял посох и потребовал тишины. Потом приказал нескольким мужчинам принести толстые шкуры.

Сначала я решил, что он устраивает карантин, и в этом Сын Голоса действовал разумно. Мужчины надели по несколько слоёв кожи, обмотали руки, закрыли предплечья и только после этого подошли к Ааэтопу. Ни один не касался его голой кожей. Больного схватили через шкуры, оттащили подальше от лагеря и привязали к отдельно стоящему столбу. Использованные защитные куски кожи оставили рядом.

Когда вокруг начали складывать сухие ветви, я подошёл к Сыну Голоса.

— Я понимаю, зачем нужен огонь, но зачем вы собираетесь жечь его живым?

Он сначала решил, что я спрашиваю о самой казни.

— Он заразен, и после смерти его тело нельзя оставлять там, где к нему подойдут люди. Если закопать, его всё равно придётся трогать, а огонь уничтожит и тело, и всё, чем его касались.

— Это я понимаю и с огнём не спорю. Почему не убить его копьём прежде, чем поджигать?

Сын Голоса посмотрел на Ааэтопа. Тот уже понял, что будет происходить, и рвался из пут, насколько позволяли силы.

— Потому что он ругал Мудрый Голос. Пока жив, успеет раскаяться. И остальные должны увидеть, что бывает с тем, кто говорит, будто Голос не мудрый.

Я несколько секунд молчал, ожидая, что он добавит ещё какую-нибудь причину, но никакого продолжения не последовало.

— То есть болезнь здесь только половина причины.

— Болезнь — причина не касаться. Огонь — причина больше не заболеть. А боль даст ему время понять, что он сказал перед смертью.

— От такой боли человек обычно думает хуже, а не лучше.

— Ты не знаешь, что происходит между ним и Голосом.

Сухую траву подожгли с нескольких сторон. Ааэтоп сначала продолжал кричать, что Голос ничего не знает. Потом начал просить освободить его. Когда огонь дошёл до ног, слова перестали складываться в речь. Люди вокруг стояли далеко, но никто не уходил. Сын Голоса специально оставил их смотреть.

Я остался вместе с остальными, потому что хотел видеть, как Сын Голоса поведёт себя до конца. Он не улыбался, не показывал удовольствия и не отводил глаз. Когда Ааэтоп перестал кричать, Сын Голоса дождался, пока загорятся защитные шкуры, и только после этого отпустил людей.

Часть VI

Потом он собрал Старших Сынов и дал новое правило. Человека с такими язвами, жаром и гноем нельзя касаться голой кожей, а от него самого нужно держаться подальше. Если необходимо приблизиться — только через шкуры, которые потом сжигаются. В этой части распоряжение было полезным. Даже грубая изоляция могла спасти целую группу от части заразных болезней.

Но рядом появилось второе правило, уже не случайно. Ругать Мудрый Голос нельзя. Ааэтоп сказал, что Голос не мудрый, и был сожжён живым. Сын Голоса сам соединил обе вещи перед сотнями свидетелей.

Долго ждать результата не пришлось. На следующий день возле хранилища орехов поссорились двое мужчин. Один из них, Орех-Голова — Коктук, следил за частью запасов и обычно решал, какие корзины открывать первыми. Он швырнул на землю корзину и крикнул, что Голос плохо решил, кому сколько дать. Фраза была намного слабее слов Ааэтопа, но ближайший Старший Сын Голос-Рука — Ааэна услышал знакомую конструкцию. Имя Ааэны точно описывало его роль: он считал себя рукой, исполняющей распоряжения Голоса. Ааэна не тронул Коктука голой рукой, позвал других, приказал взять шкуры и повторил уже увиденную процедуру.

Я успел вмешаться до огня и потребовал Сына Голоса. Тот пришёл, выслушал Ааэну и несколько мгновений смотрел на связанного Коктука. Я ожидал, что сейчас он объяснит разницу между заразным больным и обычным спорщиком.

Сын Голоса уточнил: — Коктук действительно сказал, что Голос плохо решил?

Ааэна подтвердил, и Сын Голоса ответил без колебаний: — Тогда наказание правильное, и Старший Сын поступил как должен.

— Но Коктук совершенно не болен и никого не заразит.

— Поэтому шкуры не нужны. Но он ругал Голос.

Коктука в итоге всё равно сожгли. На этот раз санитарной причины уже не было. Сын Голоса сам решил, что страх перед такой смертью поможет не допускать публичных слов против Голоса.

После этого я перестал искать одно простое объяснение всему, что видел. Общество Сына Голоса не было ни сплошным безумием, ни скрытой системой помощи. Здесь сироты регулярно получали пищу, целые группы добровольно учились новым навыкам, люди разбрасывали семена в подходящих местах и переносили знания дальше, чем обычная семья могла бы их сохранить. Здесь же родители собственными руками убивали младенцев из-за испорченного приказа, а здорового человека сжигали за неудачную фразу.