Зеркало пошло по рукам. Бум-Хруф несколько раз оскалился и остался доволен зубами. Ток-Иик разглядывал его дольше остальных, поворачивая край к свету, после чего посмотрел на меня с тем выражением, с которым обычно показывал хороший скол. Кк-Трак увидел своё лицо издали, попытался отнять диск и получил от матери по запястью. Никто уже не спрашивал, годится ли такая вещь для последнего испытания.

К вечеру у бани собрались даже те, кто днём уходил далеко. Старик Э-Лла — Ухо-Язык — уселся возле входа, зажал коленями короткое бревно и начал отбивать ритм. Одно ухо у него оттягивалось ниже другого, язык он постоянно высовывал, когда подбирал слова; зато песни помнил так хорошо, что Маа-Плип посылала к нему детей, путавших порядок куплетов.

Он запел про Мматума-гругрумма. В детстве я столько раз слышал эту песню, что уже не замечал её за работой. Сейчас взрослые подхватывали громко, глядя на меня. Дедушка родил всех людей и разделил их на три части. Любимым дал орехи, свиней и горячий дом. Обычных отправил за жёлтыми и зелёными камнями; за это Любимые должны были кормить их, не обижать и учить недостающему. Неудачные не получили ничего: плохо говорили, не умели делать хорошие копья и корзины, не добывали огонь. Они хотели отнять у Любимых пищу, и Дедушка сам убивал их, отправляя свиньям.

На последней части женщины подпевали так же спокойно, как на первой. Пак-Крум держал маленькую внучку у себя на коленях, поправлял ей волосы и повторял слова о корме для свиней. Я посмотрел на его руку поверх детского плеча и снова на зеркало, которое лежало рядом с Э-Ллой.

Потом началась история о забытом. Когда Любимые растеряют мудрость, появится самый любимый внук или внучка Дедушки. Он мог родиться здесь, а мог прийти с Обычными, поэтому путников следовало выслушивать. Тот, кто один откроет камни, вернёт красные орудия и покажет невиданное, снова научит выбирать пары и жить правильно.

Э-Лла остановил ладонь над бревном и назвал меня Ххмм-гргру — Любимый Внук. Долгая хриплая «х» перешла в такое же долгое «м», а вторая половина имени прозвучала почти без первого гласного. Мать повторила первой, остальные подхватили, и мне пришлось сидеть перед ними, пока они пробовали новое имя, будто проверяли, удобно ли им пользоваться.

Пак-Крум подвесил зеркало в бане, возле светлой полосы у входа. Долго переставлял крепление, чтобы любой входящий видел лицо, а потом объявил, что это Глаз Внука. Я хотел поправить его: глаз принадлежал тому, кто смотрел. Мать в это время протиснулась вперёд, проверила отражение и сказала, что теперь хотя бы будет видно, кто плохо умылся. На следующее утро я уже услышал, как она зовёт ребёнка проверить лицо в Глазе Внука.

На следующий день я проснулся, ожидая, что жизнь наконец станет проще. До этого мне приходилось прятать рыбу, выпрашивать кожу и заниматься печью после всех работ. Теперь я прошёл испытания, ради которых взрослые хранили целую песню. Можно было хотя бы надеяться, что мои занятия перестанут считать детской вознёй.

Маа-Плип сунула мне корзину раньше, чем я доел. Рыбу надо было унести от воды к сушильным рамам. Я попробовал объяснить, что нужно убрать формы до дождя. Мать выслушала, взяла меня за ухо и подтянула ближе к корзине.

— Сначала рыбу. Формы не убегут.

Пак-Крум согласился с ней и добавил, что особенно умному ребёнку лениться нельзя. Э-Лла, проходивший мимо, назвал мать хорошей. Вчера эти люди пели моё новое имя. Сегодня они одобряли мать, пока я шёл к воде, растирая больное ухо.

Через несколько дней я попробовал спорить не о работе, а о способе. Пак-Крум показывал мне крепление рукояти, которое знал с детства. Я сделал своё и дал сравнить. Моё держалось не хуже, зато требовало меньше витков. Дядя проверил, ничего не нашёл и всё равно велел повторить его узел: сначала учись тому, что знают старшие. Когда я отказался, он стукнул меня по затылку. Ток-Иик, сидевший рядом, уже затягивал дядин узел поверх собственного.

Мать объяснила вечером без раздражения. Дедушкину мудрость я должен вернуть им. Их мудрость они сами мне дадут. Иначе из самого нужного мальчика вырастет самый бесполезный. На моё возражение мать позвала Пак-Крума: пусть и он объяснит, как надо слушать старших.

Бум-Хруф воспринял новое имя ещё хуже. Прежде ему нравилось валить главаря младших. Теперь на это смотрели все. Он догонял меня возле воды, обхватывал за грудь и поднимал, пока я не начинал бить пятками по его ногам. Если я успевал уйти от захвата, он пробовал снова. Приёмы, которым я сам научил мальчишек, сделали его только неприятнее.

После одной такой возни я долго вымывал песок из уха. Иик-Плип сидела рядом и не позволяла мне лезть внутрь грязным пальцем. Бум-Хруф уже рассказывал старшим, как уложил Любимого Внука. Я видел, что она слышит каждое слово: слишком сильно сжимала край своей чаши.

— Назначь борьбу, — сказала она наконец. — Чтобы он потом не говорил, что ты сам упал.

Назначить борьбу было нетрудно, а вот победить я пока не рассчитывал. Я мог причинить ему серьёзную боль, но не собирался калечить мальчишку только потому, что он тяжелее меня и любит хвастаться. Когда Бум-Хруф охотно согласился бороться после следующей большой рыбалки, мне оставалось придумать, как не дать ему воспользоваться привычным захватом.

4

Перед назначенной борьбой я натёр тело рыбьим жиром. Ладони и ступни оставил сухими, а остальное смазал так, что мать, увидев меня, потребовала немедленно вымыться. Я успел выбежать к площадке. Ток-Иик уже ждал там и понял по запаху раньше, чем прикоснулся к плечу. Он несколько раз пытался удержать мою руку, не смог и засмеялся.

Бум-Хруф тоже заметил блеск. Его это не испугало: он решил, что жир делает меня смешнее, и показал зрителям на мою грудь. Пока они смеялись, я проверял ногой землю. Там, где вчера мыли рыбу, было скользко и без всякого жира; пришлось отвести борьбу чуть выше.

Первый захват он провёл привычно, обнимая меня сразу поперёк корпуса. Я выдохнул и ушёл вниз. Руки сомкнулись выше моих плеч. Бум-Хруф успел развернуться, но вместо тела схватил меня за шею и тут же потерял захват. Из толпы раздался смех. Он попытался схватить за предплечье — я сам подал руку и выдернул, заставив его сделать лишний шаг.

На второй попытке Бум-Хруф ударил меня плечом и почти свалил. Я отступил по кругу, не давая прижать себя грудью, и снова подставил скользкий бок. Он потянул сильнее, чем требовалось, пальцы съехали, тяжёлое тело подалось вперёд. Я подставил ногу, помог ему повернуться и рухнул следом, чтобы он не успел подняться.

Долго удержать его я бы не смог. Но он уже коснулся земли спиной, и Пак-Крум велел разойтись. Бум-Хруф вскочил, попытался ухватить меня за шею и снова соскользнул. Ток-Иик смеялся, согнувшись пополам, а Иик-Плип оттаскивала от площадки младшего мальчика, который хотел потрогать меня так же.

Бум-Хруф потребовал повторить без жира. Я согласился, если он прежде станет моего роста. Это вызвало новый смех, и повторить сразу ему не дали. Мать протолкалась к нам, понюхала мою руку и повела отмываться, называя меня Ххмм-гргру гораздо громче, чем обычно.

На следующий день Бум-Хруф поймал меня без подготовки и повалил возле свиных ям. Ходить постоянно жирным я не собирался. Но теперь возле него стояли люди, которые видели вчерашнюю борьбу. Он требовал признать поражение, а они обсуждали, что даже рыбий жир Любимый Внук умеет использовать иначе. Бум-Хруф услышал, отпустил меня и ушёл, не закончив угрозу.

Через несколько дней жиром намазался Кк-Трак, а следом за ним — ещё двое мальчишек. Мать одного из них обнаружила пустой горшок и устроила такую погоню, что мы долго смеялись над быстрым бегом вместо чужого падения. Я посмотрел, как мальчишка уходит от взрослой женщины по узкой тропе, и предложил на следующий вечер выяснить, кто добежит до поваленного дерева раньше остальных.

Бум-Хруф пришёл на первый бег с явным намерением снова доказать, что он лучше меня. Встал у начала тропы, растолкал младших и потребовал бежать до дальних камней. Я предложил сначала до дерева. До камней младшие добежали бы после того, как ему наскучит ждать; а мне требовалось, чтобы они захотели попробовать ещё раз.