Нижний правый центральный резец

Примечательная деталь находки KNM-ER 64060 состоит в том, что в почти полном постоянном нижнем зубном ряду отсутствует именно правый первый резец RI₁. Сохранность находки сама по себе не устанавливает причину отсутствия конкретного зуба и не позволяет связывать его с намеренным удалением. В значительно более поздних археологических популяциях намеренная зубная абляция хорошо документирована как культурная модификация тела. Палеопатологическое исследование Ohalo II H2, например, интерпретирует прижизненно утраченный правый верхний центральный резец как вероятный случай намеренной абляции. При исследовании ископаемого материала причину утраты зуба приходится устанавливать по состоянию альвеолы, заживлению и общему стоматологическому контексту; само отсутствие зуба не сообщает социального смысла, который мог сопровождать его потерю.

Ядовитые растения Восточной Африки

Acokanthera schimperi — восточноафриканское растение семейства Apocynaceae, известное использованием для изготовления стрелочных ядов. Анализ традиционного масайского яда, приготовленного в Кении из A. schimperi, выявил карденолиды, включая acolongifloroside K, уабаин и acovenoside A. Эти вещества обладают выраженной кардиотоксичностью, поэтому небольшая рана, через которую концентрат попадает в ткани и кровоток, может быть значительно опаснее внешнего размера повреждения. Современное распространение A. schimperi включает Восточную Африку и Кению; прямого палеоботанического подтверждения присутствия именно этого современного вида у Илерета около 2,03 миллиона лет назад опубликованные материалы не дают.

Глава 2 «Младшие братья»

Вид: ранний Homo erectus

Время: около 1,95 миллиона лет назад, ранний плейстоцен

Место: Восточно-Центральная Европа, долина древнего Олтеца у южных предгорий Карпат, территория современной Румынии

1

В детстве меня звали Глазом Неба. Стоило нам остановиться, как я начинал смотреть вверх. Родичи следили за птицами, облаками и погодой, я — за солнцем и звёздами. За одну жизнь человек успевал узнать несколько рек, склонов и кормовых мест. Я помнил слишком много жизней и смотрел на местность иначе: нынешние родичи видели незнакомую долину, а я узнавал старые переходы и места стоянок, которыми люди пользовались задолго до их рождения.

На третий день я наконец узнал местность. Слева тянулись невысокие лесистые склоны, справа лежала широкая долина со старым руслом, а под вечер на северо-востоке показались горы. Ночью я долго сверял их с небом и вспомнил одну из прошлых жизней. Тогда мы пришли сюда с юга, несколько лет держались у другой реки и потом ушли восточнее. Ещё раньше была группа, жившая намного южнее. Между этими жизнями проходило столько времени, что обычный человек не смог бы связать их между собой, а я мог. Люди понемногу уходили на север. Не походом и не одним большим переселением — просто каждая следующая группа забиралась чуть дальше предыдущей.

Я помнил и места, где попадалась медная руда, и районы с оловом. Сейчас до них было слишком далеко. В прежних жизнях я уже таскал родичей к руде, строил печи, по многу раз показывал одни и те же приёмы, а потом в следующем рождении обнаруживал, что половину снова забыли. Уводить нынешнюю группу далеко от знакомой еды ради металла я не собирался. Зато здешние реки иногда приносили золото. Родичам оно было ни к чему, мне — пригодится. Самородок можно спрятать в сухом месте и найти спустя сколько угодно жизней, если, конечно, я сам ещё буду помнить, куда его положил.

На следующей стоянке главная семья, как обычно, забрала лучшее место под скалой. Там было сухо, не задувал ветер и оставалось достаточно места для детей. Их взрослых набиралось около пятнадцати; у каждой из остальных пяти семей — раза в два меньше. Никто не собирался получать камнем по голове из-за пары удобных шагов земли, поэтому остальные разошлись по краям навеса. У каждой семьи были свои сильные мужчины и женщины, к которым чаще прислушивались. Они вовсе не обязательно спали друг с другом; важнее было, кто встанет рядом, когда крики закончатся и начнётся драка.

У нас больше всех значила Большая Медведица — широкоплечая женщина с тяжёлой челюстью, густыми волосами на предплечьях и двумя старыми шрамами на левой руке. Если кто-то трогал наших детей, мужчины ещё успевали оглянуться, а она уже лезла вперёд. После смерти моей матери именно Большая Медведица следила, чтобы меня и двух маленьких братьев совсем не оттеснили от еды. Матерью она мне не стала и никогда в неё не играла. Могла забрать у меня хороший кусок для своего младшего сына, могла огреть палкой за опасную глупость. Зато человеку из другой семьи проделать со мной то же самое она бы не позволила.

Среди мужчин чаще слушали Широкого Лба. Он был тяжелее меня, двигался спокойно и без нужды в драку не лез. Большая Медведица могла ударить раньше, чем я успевал понять, с чего всё началось; Широкий Лоб сперва оглядывался, прикидывал, кто за кого вступится, и только потом вмешивался. Иногда мне очень хотелось, чтобы он думал поменьше. Составное копьё я ему всё равно доверял: Широкий Лоб не бросал оружие у туши и не ломал хорошее древко, пытаясь сдвинуть им валун.

Быстрые Руки жила в главной семье. Невысокая, крепкая, со старым рубцом через подбородок, она разделывала небольшую тушу быстрее большинства мужчин и любила работу, где требовались пальцы, а не сила. Жилу могла расщепить на ровные волокна, ремень вырезала почти без поправок, хороший отщеп не крошила о первую попавшуюся кость. Лучшие лезвия я иногда отдавал ей, и она быстро решила, что вместе с ними получает право залезать в мою сумку за всем остальным. Когда я отбирал очередную вещь обратно, Быстрые Руки недовольно щурилась и ещё долго ворчала на меня.

От неё у меня уже было трое детей. Старшую звали Острый Глаз: она замечала мелочи, мимо которых взрослые проходили не глядя, и однажды нашла мой пропавший отщеп там, где я два дня его искал. Крепкий Палец тоже унаследовал ловкие руки, но применял их в основном для проверки прочности моих вещей. Любое новое орудие он норовил сунуть в землю, в кость, в дерево и обязательно стукнуть им по другому камню. Младшая дочь была ещё слишком мала для устойчивого имени; родичи звали её по-разному, и ни одно пока не прижилось.

Тихая Лань принадлежала к самой слабой семье. Высокая, сухая, длинноногая, со сколотым передним зубом, она редко начинала ссору сама и почти всегда первой замечала, когда чужие крики становились опасными. Пока остальные ещё выясняли отношения, Тихая Лань уже уводила детей подальше. С собственными детьми осторожность у неё заканчивалась мгновенно: если кому-то из них грозила опасность, она бросалась вперёд не хуже Большой Медведицы.

У нас с ней росли Долгий Шаг и Маленькая Кошка. Сын с раннего детства терпеть не мог, когда его несли, и мог полдня идти рядом со взрослыми, пока другие дети уже просились на руки. Дочь прославилась совсем другим: подходила сзади почти бесшумно, выхватывала еду и исчезала раньше, чем человек успевал сомкнуть пальцы. Тихая Лань смеялась над этим тихим фырканьем — разумеется, пока Маленькая Кошка не воровала у неё самой.

На переходах я постоянно оказывался между тремя семьями. Мои родичи держались впереди, Быстрые Руки с нашими детьми — среди главной, Тихая Лань со своими — ближе к хвосту. Если начиналась драка, каждая прежде всего вставала рядом со своими родственниками. Я поступал так же и лез туда, где моим близким действительно грозила беда.

2

Имя Хурааа я выбрал себе сам. Старый возглас «хурааа» звучал при удачной охоте, хорошей встрече, неожиданной находке — когда происходило что-то радостное. Лучше слова для имени, которое когда-то дала мне Счастье, в нынешнем языке всё равно не было. В какой-то момент я просто перестал отзываться на Глаз Неба.

Родичи решили, что я опять чудю. Большая Медведица несколько раз позвала меня старым именем, не получила ответа, подошла и дёрнула за волосы. Я ткнул пальцем себе в грудь и сказал: «Хурааа». За это получил ладонью по затылку. На следующий день всё повторилось. На третий я увернулся — и зря, потому что после этого она уже решила поймать меня из принципа.