Подростки быстро поняли, как меня можно бесить. Стоило мне поскользнуться, уронить что-нибудь или попасть камнем по пальцу, вокруг начиналось издевательски радостное «Хурааа!». Иногда я смеялся вместе со всеми, иногда лез драться. Через несколько месяцев старое имя само стало ненужным: на «Хурааа» я отзывался сразу, а Глаз Неба можно было кричать хоть до вечера.

К этому переходу куда больше имени родичей раздражала моя сумка. Я таскал её постоянно. Внутри лежали хорошие отщепы, жилы, ремешки, костяные проколки, сухой трут, несколько запасов лекарственных растений и прочая мелочь, которую остальные предпочитали искать только тогда, когда она уже понадобилась. Нож висел отдельно в кожаных ножнах. Составное копьё я держал при себе, а копьеметалку привязывал к сумке, если сейчас не собирался ею пользоваться.

Остальные такого хозяйства не любили. Камень почти всегда находился рядом, палку тоже долго искать не приходилось, а всё, что берёшь с собой, потом тащишь на собственных плечах. Поэтому отщеп, которым только что разделывали тушу, обычно там и оставался. Я не раз показывал, как сделать хорошее двустороннее орудие и сколько работы оно экономит потом. Молодые повторяли, пользовались несколько дней, а при следующей разделке снова хватали подходящий булыжник и отбивали от него пару острых пластин. Делать лучше они умели, но тратить лишнее время сейчас ради будущего удобства большинству не хотелось.

С боло всё вышло наоборот. Несколько грузиков, ремни нужной длины, немного тренировки — и зверь, за которым раньше пришлось бы долго нестись, мог свалиться после одного удачного броска. После первых таких охот учить никого уже не требовалось: взрослые сами выпрашивали у меня ремни и крутили грузики над головой, пока не переставали попадать ими себе по спине.

Составные копья я раздавал осторожнее. На хороший наконечник уходило время, древко нужно было подобрать, всё крепко связать жилами и посадить на смолу. Потом какой-нибудь умник оставлял копьё возле туши или пытался поддеть им тяжёлый камень. В конце концов сложное оружие осталось только у тех, кто умел его беречь. Остальные обходились обожжёнными палками. Когда появлялся айяйии, люди сами выбирали прямые ветви, держали концы над жаром, соскабливали обугленное дерево и получали вполне приличное остриё; сломанное копьё к вечеру заменяли новым.

Огонь давно тоже не зависел только от меня. Поддерживать его умели все взрослые, а несколько человек уже могли добывать самостоятельно, пусть медленнее и с большим количеством ругани. Летом очаг нередко бросали, если ночь была тёплой. Зимой за айяйии следили куда внимательнее. С заслонами от ветра произошло примерно то же самое: под хорошим навесом никто не станет таскать ветки, а на открытом месте люди уже сами ставили хо-хуу. Мне особенно нравилось, что перед этим никто не искал меня глазами и не ждал команды.

Со шкурами всё получалось заметно хуже. Осенью я снова находил то, что весной бросили, изрезали на ремни или оставили гнить. Стоило прийти холоду, все вспоминали, как удобно набросить обработанную кожу на плечи и укрыться ею ночью. Весной становилось жарко, и шкура опять превращалась в лишний груз. Я носил одежду круглый год, только делал её легче или теплее по сезону. Быстрые Руки несколько раз пыталась выпросить из моей одежды особенно хороший ремень, а после отказа ещё долго показывала мне, какой я жадный.

На четвёртый день возле воды нашли след крупной кошки, и я сделал рогатину. Для обычной ходьбы она была тяжёлой и неудобной, зато в густых кустах я предпочитал иметь перед собой не простое копьё. Если крупный зверь бросится прямо на наконечник, одного длинного древка может не хватить: раненое животное всё равно доберётся до человека. Я выбрал толстую прямую палку, закрепил каменное остриё, а ниже оставил крепкую поперечную развилку. Широкий Лоб посмотрел и сделал себе такую же. Через два дня кошачьи следы исчезли. Он бросил рогатину у старого кострища, я свою разобрал днём позже и забрал хорошую жилу обратно. Я делал так не впервые. Когда рядом ходил крупный зверь, лишний вес переставал раздражать. Когда опасность уходила, обычное копьё снова становилось удобнее.

3

К кормовому участку мы вышли около полудня. Я помнил здесь мелкую излучину, заросли съедобных корней и несколько деревьев с мелкими сладкими плодами. Русло за годы немного ушло в сторону, но еды меньше не стало. Вот только место уже заняли.

На другом берегу кормились обезьяны. Крупные, тяжёлые, заметно больше тех макак, которых я помнил по первой человеческой жизни, с мощными челюстями и крепким телом, приспособленным к жизни на земле. В стае было много взрослых, среди них самки с детёнышами. Несколько крупных самцов уже перестали кормиться и смотрели прямо на нас.

Почти одновременно остановились и наши. Мужчины главной семьи вышли вперёд с копьями, женщины потянули детей назад. Двое подростков из нашей семьи полезли ближе — Большая Медведица рявкнула так, что оба сразу вернулись, а сама встала перед ними. Тихая Лань уже собрала возле себя Долгого Шага, Маленькую Кошку и ещё троих малышей. Быстрые Руки передала младшую дочь пожилой родственнице, взяла обожжённое копьё и провела пальцем по острию.

Некоторое время мы только пугали друг друга. Обезьяны показывали клыки, орали, несколько самцов подбегали и тут же отскакивали. Наши отвечали низкими угрозами, били древками по земле, размахивали руками. Уступать никто не хотел. У нас было больше крупных взрослых и копья, у них — знакомое место и стая за спиной.

Всё испортил молодой мужчина из главной семьи. Он поднял камень и швырнул раньше, чем я успел его одёрнуть. Камень ударил крупного самца в плечо. Тот взвизгнул, метнулся к нам, и остальные сорвались следом.

На обычной охоте добыча старалась уйти. Здесь обезьяны сами бросались на людей и зубами старались добраться до лица. Один самец прыгнул на Широкого Лба, повис у него на предплечье и не отпускал, пока я не всадил копьё сбоку. Другой проскочил между двумя мужчинами, сбил ребёнка и получил камнем по голове от Большой Медведицы. Быстрые Руки держалась возле детей главной семьи, но дважды успела ткнуть копьём тех, кто прорывался ближе. Маленькую Кошку она в какой-то момент просто схватила за волосы: девочка решила, что лежащая обезьяна уже мёртвая, и полезла посмотреть.

Копьеметалку приходилось использовать осторожно. В такой свалке хороший бросок легко мог закончиться дротиком в своём. Первый я пустил только когда крупный самец оказался в стороне от людей; наконечник вошёл в грудь. Второй попал другой обезьяне в бедро. После нескольких таких ударов стая начала отходить к деревьям. Наши, наоборот, вошли во вкус. Двоих пришлось буквально оттаскивать и орать им в лицо, чтобы не полезли следом в кусты. Место уже осталось за нами. Лезть туда ради ещё одной туши я не собирался.

Когда всё стихло, на земле остались четыре мёртвые обезьяны и несколько раненых, которым удалось отползти к зарослям. У людей тоже хватало крови: укусы, разодранные руки, у одного молодого мужчины глубокая рана на щеке. К счастью, никто из людей не погиб. Большая Медведица ходила от ребёнка к ребёнку и ощупывала каждого, не обращая внимания на возмущённые толчки. Крепкий Палец показывал всем ссадину на колене и с каждым рассказом добавлял себе всё больше подвигов.

Я уже шёл к Широкому Лбу, когда из травы у края зарослей донёсся тонкий писк. Возле мёртвой самки сидели два детёныша. Один ползал по животу, цеплялся за шерсть и снова тянулся к груди. Второй возился возле головы, трогал губы, дёргал лицо, отскакивал и тут же тянулся к ней снова.

Люди вокруг таскали раненых, дети орали, кто-то уже спорил из-за туши, а я не мог отвести взгляд от этих двоих. Несколько лет назад возле тела моей матери ползали точно так же два маленьких мальчика.

Мать тогда болела несколько дней. Сначала стала меньше есть, потом почти перестала вставать. Утром меня разбудил писк одного из братьев. Оба сидели на ней: один искал грудь, второй тянул за лицо и злился, что она не отвечает. Я уже знал, что отвечать она больше не будет, а братья этого ещё не понимали.