Никакого момента, когда русский исчез у меня из головы, вспомнить не удалось. Он не исчезал за одну смерть. Сначала к человеческим словам добавлялись удобные сигналы новых тел. Потом некоторые понятия десятки жизней существовали только жестами. В эпохи, когда рот почти не позволял управлять звуком, длинная внутренняя фраза часто сокращалась до нескольких опорных обозначений. Когда связь между ними была очевидна мне самому, проговаривать грамматику внутри головы не требовалось.

Позже появлялись новые звуковые языки, собственные слова, язык Счастья, сигналы разных групп. Одни обозначения сохранялись надолго, другие забывались или заменялись. Через миллионы лет моя обычная внутренняя речь уже не была русской, хотя русский язык я помнил. Вождь прошёл через то же. Когда он попытался произнести один особенно привычный внутренний звук, рот дважды уводил его в другое звучание. На третий раз Вождь рассердился, схватил себя за нижнюю челюсть и попробовал снова. Я смеялся, пока он не заставил меня повторить мой неудачный звук про Австралию. После этого смеялся уже он.

На следующий вечер мы решили выяснить, насколько близко вообще жили в первой человеческой жизни. Вопрос оказался сложнее, чем должен был быть для двух людей XXI века. Первым я попытался показать смартфон, точнее, попытался показать его теми средствами, которые у нас были. Прямоугольный предмет в ладони, светящаяся поверхность, пальцы по ней, лицо далёкого собеседника. Вождь сразу узнал идею и показал собственный внутренний звук. Его внутреннее обозначение было мне совершенно незнакомо, как и моё ему.

Русское «смартфон» я помнил, английское smartphone тоже. Вождь смог вспомнить ещё одно современное название. Но это были слова, которые мы извлекали из памяти намеренно, а не те, которыми мыслили каждый день перед очередной смертью. С интернетом пришлось хуже. Я показывал множество далёких людей, связь, картинки, знания, разговор. Вождь добавлял сеть, устройства, сообщения и то, что в нашем жестовом языке приблизительно означало «очень много всего». Через несколько минут оба поняли, что обсуждают одно и то же, хотя ни одного общего современного слова не произнесли.

Потом пошли самолёты, автомобили, спутники, атомное оружие, кино, государства и крупные войны. В нескольких случаях мы спорили о деталях, но ни разу один не назвал важного явления, совершенно неизвестного другому. В конце решили, что пришли примерно из одного времени: не обязательно из одного года или даже десятилетия, но из одного технологического мира. За огромный срок между первой жизнью и нынешней я встречал других реинкарнантов, однако почти никогда не мог просто вспоминать с ними мелочи мира, в котором когда-то был человеком. Даже со Счастьем общий язык строился вокруг прожитых жизней, а не вокруг смартфонов, пробок, самолётов и фильмов, которые оба когда-то видели. Вождь потом ещё много раз возвращался к этим разговорам, и я тоже.

Записывать жесты я предложил после того, как мы дважды подряд не смогли восстановить один длинный знак. Обычная царапина на земле уже использовалась для маршрутов, заболевших семей и расположения вещей. Я попробовал сделать из неё не картинку предмета, а описание положения руки. Пять основных линий соответствовали пальцам. Длина показывала, насколько палец выпрямлен, изгиб — степень сгиба. Положение всей группы линий задавало ориентацию кисти. Для движения понадобились короткие дополнительные черты. Первая версия оказалась настолько неясной, что мы сами читали её по-разному.

Я записал жест «принести завтра», отошёл, через некоторое время вернулся и прочитал собственную запись как «нести далеко». Вождь был счастлив обнаружить чужую ошибку и весь вечер при каждом удобном случае показывал мне оба значения. Мы переделали направление кисти. Потом добавили простую отметку для повторного движения. Несколько жестов пришлось изменить самим, потому что записать их без трёхмерного рисунка было слишком трудно.

Через несколько месяцев система стала рабочей хотя бы для нас двоих. Я мог оставить на плоском камне короткую последовательность, уйти, а Вождь позже восстанавливал большую часть смысла без меня. Он делал то же для меня. Обычных эргастеров мы почти не учили: им было трудно сначала понять сложный жест, а потом ещё раз преобразовать его в набор черт. Несколько самых внимательных запомнили простейшие знаки, но дальше не пошли. Нам этого хватало: запись позволяла восстановить жест позже, когда того, кто его оставил, рядом уже не было.

Вождь любил металл сильнее, чем признавал. Он мог сколько угодно показывать, что организация важнее доспеха, но в мастерской проводил свободное время с явным удовольствием от работы, которую выбрал сам. Особенно нравилась мелкая отделка. Большую пластину он легко отдавал помощнику после нескольких простых операций, а небольшой камень в оправу предпочитал ставить сам.

Однажды несколько часов возился с прозрачным кристаллом, который хотел закрепить на новой части шлема. Камень был красивый, чистый, хорошо ловил солнечный свет. В моём первом времени подобный кусок горного хрусталя стоил бы несравнимо меньше работы, которую Вождь уже на него потратил. Я ему это и показал. Вождь ответил, что прекрасно это знает, и я спросил, зачем тогда возиться. Вождь вынес камень на солнце, повернул и показал блеск. В конце он только пожал плечами. Сейчас ему нравилось именно это.

Через минуту он достал из маленького мешочка несколько других камней. Некоторые я узнал сразу: вещи, которые в XXI веке стоили бы намного дороже куска кварца. В ярком дневном свете часть выглядела гораздо скромнее. Когда я спросил, откуда они взялись, Вождь убрал мешочек и показал, что вопрос не имеет отношения к делу. Тогда я рассказал о своих закладках. За множество жизней я прятал хорошие камни там, где считал местность достаточно стабильной, рассчитывая когда-нибудь найти их уже в человеческом будущем. Часть тайников наверняка давно исчезла из-за рек, обвалов и чужих рук. Несколько я проверял спустя сотни тысяч лет и находил.

Вождь счёл это бессмысленной тратой времени. В новой жизни, по его словам, всё нужное он и так возьмёт сам. Спорить с этим я не стал, хотя к тому времени я уже замечал, что часть готового металла иногда исчезает из мастерской без распределения. Небольшие отряды уходили с тяжёлым грузом и возвращались налегке. Один раз я видел среди вещей хорошие наконечники, которыми никто потом не пользовался. Я не сомневался, что Вождь тоже делает закладки, только прячет не камни, а готовый металл, инструменты и оружие. Где именно, я не знал. За десять лет он ни разу не показал мне место.

5

История Дуры появилась в разговоре не случайно. Мы снова обсуждали, что останется после смерти Вождя. Он в очередной раз доказывал, что сложная система без центра неизбежно упрощается. Я вспомнил поселение у Илерета. Сначала я рассказал только о Дуре. Вождь сразу заинтересовался и показал, что однажды уже встречал её. В той жизни Вождь уже пользовался металлическим доспехом. Дура заметила его с расстояния, несколько секунд смотрела, а потом побежала к обрыву и прыгнула. Не пыталась говорить, не показала нашего языка, не защищалась. Вождь тогда решил, что она действительно безумна, но позже изменил мнение. Слишком целенаправленным был поступок. Он подозревал, что Дура помнит что-то из человеческой жизни, связанное с ним или с кем-то похожим, чего остальные не знают.

Моя встреча закончилась иначе. Она узнала меня, успела отравить и умерла прежде, чем мы смогли нормально поговорить. Зато после неё осталось поселение. Я рассказал о сосудах, печах, стенах, выращивании растений, каменной работе и других вещах, но Вождя больше всего заинтересовала не технология. Я дошёл до людей, которые продолжали делать всё это позже. Старые сосуды разбивались, новые лепили вместо них. Печь требовала ремонта, и её ремонтировали. Дети смотрели на взрослых, взрослели и сами показывали работу следующим.