Спор о преимуществах наших тел после этого стал постоянной шуткой, но в реальной жизни мы действительно дополняли друг друга почти идеально. Там, где я был слишком велик или неповоротлив, Счастье пролезала, резала, связывала и делала точную работу. Там, где её силы не хватало, я переносил, ломал, удерживал или просто отпугивал тех, кто мог представлять опасность. Через несколько лет после встречи я решил показать ей один из своих тайников.

До него пришлось идти больше месяца. Я хорошо помнил местность, но реки изменили русла, часть старых ориентиров заросла, а один склон обвалился. Тайник находился под сухим навесом высоко над сезонной водой. Каменная кладка снаружи почти не отличалась от стены. За ней сохранились слитки, несколько готовых ножей, топоры, наконечники, иглы, части защиты и два шлема. Счастье перебирала вещи так долго, что я начал опасаться, не собирается ли она унести всё.

Она выбрала только то, что могла использовать: нож, топор, несколько наконечников, иглы, подходящие пластины защиты и шлем, который пришлось немного подогнать. Остальное мы снова закрыли.

Тогда выяснилось, что металлическими вещами Счастье пользовалась много раз, но полный цикл изготовления бронзы знала плохо. В XXI веке она помнила общий принцип, а в прошлых жизнях чаще получала готовые предметы или работала рядом с людьми, которым технологию уже показал кто-то другой.

Следующие месяцы я учил её так, как когда-то хотел бы учить самого себя в первых жизнях: не отдельным операциям, а всей цепочке. Как отличать подходящую руду от похожего камня, как дробить и отбирать богатые куски, зачем нужен хороший древесный уголь, почему печь должна держать жар и одновременно получать воздух, что происходит с расплавом, как готовить форму и что делать с неудачным изделием.

Особенно много времени ушло на пропорции. Счастье сначала раздражалась, когда я отказывался давать один универсальный состав. Приходилось снова показывать: нож, наконечник, топор и тонкая пластина требуют разных свойств. Если сделать металл твёрже, он может стать более хрупким. Если изменить долю добавки, изделие легче обрабатывать, но оно хуже держит удар. Наш язык пришлось расширять словами для твёрдости, хрупкости, вязкости и нескольких стадий нагрева.

В ответ Счастье решила научить меня тому, до чего я сам за миллионы лет так и не дошёл системно: стеклу.

Она помнила не рецепты заводских марок, а принцип. Песок с высоким содержанием нужного минерала, щёлочной компонент из золы, добавка известкового материала, сильный и достаточно долгий нагрев, а потом медленное охлаждение. Первые попытки были отвратительными. Получалась мутная пористая масса, иногда просто спёкшийся комок. Мы меняли сырьё, дробили его мельче, сильнее сушили, перестраивали печь и делали маленькие тигли.

Первый кусок, который хотя бы частично пропускал свет, Счастье носила с собой несколько недель и показывала мне каждый раз, когда я начинал объяснять ей металлургию слишком снисходительно.

До прозрачного оконного стекла было очень далеко, но сам процесс мы поняли. Для меня это оказалось неприятно полезным напоминанием: даже после миллионов лет можно встретить человека, который знает то, чего ты никогда нормально не освоил.

Следующие несколько лет проходили довольно спокойно. Я рос быстрее, чем замечал. Плечи становились шире, руки тяжелее, шерсть на спине постепенно светлела. Однажды Счастье долго смотрела на меня сзади, потом сообщила, что я начинаю выглядеть как старый самец. Я возразил, что до старости ещё далеко. Она показала на белеющую спину. — Значит, просто взрослый и очень большой.

К этому времени мы прожили вдвоём уже столько лет, что прежняя жизнь Счастья в человеческой группе казалась далёкой. Именно тогда я впервые заметил, что иногда она замолкает без очевидной причины.

Сначала я решил, что она вспоминает погибшую группу или первую встречу со мной. Через некоторое время я всё-таки заметил закономерность. Счастье чаще надолго замолкала после того, как мы издали видели человеческие стоянки. Особенно если рядом с женщинами были маленькие дети. Она могла ещё час разговаривать со мной как обычно, а потом сесть у огня и надолго замолчать.

На прямой вопрос отвечала шуткой. Один раз показала, что просто устала от моей бесконечной болтовни. В другой — что размышляет, насколько удобнее было бы путешествовать, если бы я вырос ещё вдвое и мог носить весь лагерь сразу. Я видел, что дело не в этом, но несколько месяцев не давил. За прожитые вместе годы мы слишком хорошо научились понимать, когда другому действительно нужно время.

4

Ответ она дала только через несколько месяцев. Мы сидели возле небольшого костра после дождя. Счастье перебирала ремни на своей защите, я чинил очередную шляпу. Днём мы издалека прошли мимо группы людей и видели женщину, которая несла на бедре совсем маленького ребёнка. Счастье после этого почти не разговаривала. Я снова спросил, что происходит.

Она сначала привычно показала, что ничего. Потом отложила ремень, посмотрела на меня и сообщила то, о чём раньше не рассказывала: в этой жизни у неё уже был ребёнок. Я невольно оглянулся, хотя прекрасно понимал, что рядом никого нет. Счастье показала рождение, очень маленького младенца и один день. После этого она показала смерть младенца. Ребёнок прожил меньше суток.

Я не стал спрашивать причину. В наших жизнях младенцы умирали слишком часто, а точного ответа всё равно обычно не было. Не дожидаясь вопроса, Счастье продолжила сама. После этого она долго не хотела беременеть снова. Потом встретила мои знаки, нашла меня, и вопрос на несколько лет исчез. Но теперь ей было уже далеко не шестнадцать. Она видела детей в человеческих группах и всё чаще думала о том, чего у нас никогда не будет. На этот раз язык не мешал. Смысл был слишком простым. Она хотела ребёнка от меня и прекрасно понимала, что это невозможно.

Я несколько минут смотрел на её руки. За годы рядом мы успели привыкнуть ко всему остальному. К моей шерсти, её человеческому запаху, разнице в росте, невозможности нормально говорить голосом. Даже то, что Счастье спала у меня под рукой, а во время переходов сидела на спине, давно не казалось странным. Но биологию привычкой не изменить. Я показал ей: найдём людей.

Счастье сначала решила, что я предлагаю просто жить рядом с группой, и отрицательно качнула головой. Мы уже несколько раз наблюдали людей издалека и оба понимали, чем обычно закончится попытка привести взрослого огромного самца к стоянке. Я повторил точнее: найдём группу; найдёшь мужчину; родишь. После моих жестов она совсем перестала двигаться. Я добавил: ребёнок будет нашим.

Счастье долго не отвечала. Потом спросила, понимаю ли я, что после этого наша жизнь изменится. Если она останется среди людей, появится отец ребёнка, его родственники, обязанности перед группой. Я больше не смогу просто забрать её и уйти, когда нам надоест место. Я прекрасно понимал, что изменится очень многое. И всё равно повторил: ребёнок будет нашим. После этого она обняла меня за шею и некоторое время ничего не показывала. Искать группу оказалось проще, чем найти ту, которая готова принять нас обоих.

Первая попытка закончилась ещё до разговора. Люди заметили нас на открытом склоне. Женщины сразу собрали детей, мужчины вышли вперёд с копьями. Я остановился далеко, сел и положил руки на землю. Счастье сняла шлем, оставила копьё возле меня и пошла одна. Саму Счастье к стоянке всё-таки подпустили.

Её разговор с людьми продолжался довольно долго. По жестам и голосам я понимал общий смысл. Они видели взрослую женщину, человеческое оружие, сумку и странную металлическую защиту. Счастье не выглядела беспомощной чужачкой, которую нужно немедленно прогнать. Несколько женщин даже подошли ближе. Потом один мужчина указал на меня, провёл рукой в сторону и повторил приказ. Смысл требования был простым: Счастье может остаться, а я должен уйти. Она вернулась, надела шлем и забрала копьё. В результате мы снова ушли от людей вместе.