Вторая группа оказалась осторожнее и, казалось, разумнее. После нескольких дней наблюдения они позволили Счастью пользоваться общим огнём, а мне — находиться на другой стороне ручья. Я не подходил к детям и не заходил между жилищами. Люди постепенно перестали хвататься за копья каждый раз, когда видели меня утром.

Так продолжалось почти две недели. Счастье ночевала то возле группы, то со мной. Потом несколько взрослых мужчин решили, что подобный порядок только затягивает проблему. Они потребовали, чтобы она перестала приносить мне пищу и вообще переходить ручей. Если огромная обезьяна привыкнет к стоянке, рано или поздно она нападёт.

Счастье попыталась объяснить, что я не нуждаюсь в её еде и прекрасно могу уйти сам. Но и такое объяснение совершенно не помогло. Мужчины воспринимали сам факт нашей постоянной связи как опасность. Она собрала вещи в тот же день.

Третья группа почти убедила нас, что компромисс возможен. Я помог им отогнать крупную кошку от разделанной туши, потом вытащил из грязи тяжёлую часть добычи, которую люди не могли унести целиком. Несколько дней мужчины держались спокойно, дети начали подходить ближе. Один мальчик даже оставил возле меня плод и убежал, явно проверяя, возьму ли. Ночью я проснулся от движения за спиной. Трое мужчин подкрадывались с копьями. Первый уже поднял оружие для удара.

Я вскочил быстрее, чем они ожидали, схватил древко, сломал и отбросил человека в сторону. Второй мужчина после этого сразу остановился. Третий побежал к стоянке, поднимая тревогу. Я мог убить всех троих, но смысла не было. Через несколько минут вокруг оказалось бы ещё двадцать вооружённых людей. Счастье выбежала из укрытия, увидела сломанное копьё и всё поняла. Мы ушли до рассвета.

Четвёртая попытка продержалась дольше остальных. Там меня сначала боялись женщины, а мужчины, наоборот, быстро оценили пользу. Я мог переносить большие куски туш, оттаскивать брёвна, ломать сухие ветви для костров и спокойно идти там, где люди опасались крупных хищников. Через месяц дети перестали убегать. Через два один мальчик уже пытался залезть мне на спину вслед за Счастьем. Проблема появилась не из-за страха.

Несколько взрослых мужчин начали раздражаться от того, как Счастье живёт рядом со мной. Для них взрослая женщина должна была жить как остальные женщины группы: иметь партнёра, родственников и определённое место среди них. Она участвовала в жизни группы, но каждую ночь уходила ко мне, во время перехода часто ехала на спине, а решения о собственных вещах принимала сама.

Один мужчина предложил ей остаться с ним. Счастье спокойно и без колебаний ему отказала. Потом предложение превратилось в требование: если хочет, чтобы её окончательно считали своей, должна выбрать человека и перестать жить с обезьяной. Она спросила, зачем им вообще её принимать, если условием является отказ от того, с кем она пришла. Ответ был понятным: потому что она человек, а я нет. На следующий день мы снова ушли.

После четырёх неудач Счастье несколько недель вообще не хотела видеть людей. После этого я некоторое время не настаивал. Потом она сама нашла след новой группы и предложила попробовать ещё раз.

Пятая отличалась от предыдущих тем, что там никто не принимал решение сразу. Они наблюдали за нами несколько дней, потом разрешили приблизиться, затем постепенно включали Счастье в общую жизнь. Мне выделили место на краю стоянки, где я никому не мешал. Дети всё равно приходили. Взрослые ругали их сначала постоянно, позже реже. Мы прожили там больше года.

Счастье охотилась, лечила раненых, учила двух молодых женщин плести более удобные сумки и показала мужчинам несколько способов чинить составные копья. Я помогал там, где не требовалось заходить в тесную часть стоянки. Через несколько месяцев люди начали оставлять возле меня тяжёлые задачи без просьбы: крупное бревно, тушу, камни для укрепления навеса. На первых порах такой порядок меня вполне устраивал. Мне не нужно было доказывать, что я человек. Достаточно было, чтобы меня не пытались убить.

Счастье выбрала мужчину не сразу. Он был примерно её возраста, хороший охотник, не самый высокий и не самый влиятельный. В отличие от нескольких других, не пытался распоряжаться её металлическими вещами и довольно быстро перестал ревновать к тому, что большую часть времени она проводит со мной. Сначала они просто охотились вместе. Потом начали спать рядом, когда Счастье оставалась в стоянке.

Мы обсуждали это заранее. Мне было неприятно смотреть, как она уходит к другому мужчине, но я сам предложил искать людей именно ради ребёнка и не собирался теперь изображать удивление. Счастье несколько раз спрашивала, не передумал ли я. Я каждый раз отвечал одинаково. Через несколько месяцев она поняла, что беременна.

Первое время ничего не изменилось. Потом родственницы мужчины начали всё чаще вмешиваться в её жизнь. Для них ребёнок принадлежал не только матери. У него будет отец, бабка, тётки, двоюродные братья. Счастье должна была больше находиться с людьми, меньше уходить со мной и постепенно жить по правилам семьи отца.

Она старалась не ссориться. Я тоже держался дальше от стоянки, особенно когда живот стал заметным. Но требование постепенно стало прямым: после рождения ребёнка наша прежняя связь должна закончиться. Мне можно оставаться возле группы, пока я полезен, однако Счастье и младенец должны жить с семьёй отца.

Сам мужчина не был трусом и не пытался обмануть её. Он просто не видел причины спорить со своей роднёй. Для него такой порядок был обычным. Женщина родила от него — значит, вошла в его сеть родственников. То, что до этого она годами жила с огромной обезьяной, могло быть странной частью её прошлой жизни, но не должно было определять будущее ребёнка. Счастье попыталась объяснить, что я тоже семья. Но люди всё равно её не поняли. Когда спор стал серьёзным, мужчина выбрал своих.

Счастье пришла ко мне вечером с сумкой, копьём и остальными вещами. Живот уже нельзя было скрыть. Я спросил, уверена ли она.

Она показала, что если останется, через несколько месяцев ей запретят даже подходить ко мне. Потом добавила: ребёнок наш. Мы ушли до того, как кто-то решил остановить её силой.

Беременность заметно изменила наш быт. Счастье больше не могла долго идти пешком, поэтому почти постоянно ехала на мне. Я выбирал более ровные маршруты, избегал мест, где приходилось карабкаться, и заранее искал воду. Она раздражалась, когда я слишком часто спрашивал, всё ли нормально, но уже не спорила с тем, что тяжёлые вещи нести буду я.

Роды начались ночью возле небольшой пещеры, которую мы использовали несколько недель. За множество человеческих жизней я видел роды много раз, часто был с рожающей женщиной и понимал происходящее не хуже Счастья. Это не делало ожидание спокойнее.

Она почти не позволяла мне вмешиваться. Когда схватки усилились, устроилась на подготовленной подстилке, приказала мне держать воду рядом и перестать каждые несколько минут проверять её лицо. Я подчинился только частично. Ребёнок родился под утро. Ребёнок закричал сразу после рождения.

Счастье несколько секунд просто держала его обеими руками, потом прижала к груди. Я сидел рядом и боялся касаться слишком крупными пальцами. После первого ребёнка, прожившего один день, она почти не спала следующие сутки. Проверяла дыхание, трогала кожу, прислушивалась к каждому звуку. Я делал то же самое. На второй день ребёнок продолжал есть и кричать. И на третий день с ним всё было нормально.

Через неделю Счастье впервые позволила себе отойти к воде, оставив его у меня. Я положил младенца на согнутую руку и почти не двигался до её возвращения. С этого времени вопрос, чей он биологически, перестал иметь значение.

Ребёнок рос рядом со мной. Сначала узнавал по запаху и голосу матери, потом начал реагировать на мои звуки. Когда научился хватать, постоянно цеплялся за шерсть. Ползать ему особенно нравилось по моей спине: там было тепло, мягко и гораздо больше места, чем на подстилке. Счастье ругалась, что я приучаю его считать меня частью местности.