После пленения отряд пошёл не к лагерю, как я ожидал, а вернулся к той самой яме. Несколько мужчин вытащили сломанный кол, поставили новый и поправили стенки, женщины принесли ветви для маскировки. Только когда ловушка снова стала пригодна к работе, все двинулись дальше вдоль берега.

За день я насчитал больше двух десятков ям, и в трёх была добыча. В первой лежал молодой олень со сломанной ногой. Во второй — кабан, который ещё пытался подняться и бросаться на людей. В третьей нашли крупную птицу и мелкое животное, попавшее вместе с ней. Каждую яму после извлечения добычи восстанавливали.

Мяса становилось всё больше, и мешки привязывали уже не только к пленным, но и к свободным членам отряда. Несмотря на груз, никто не предлагал сворачивать раньше конца маршрута.

В последней проверенной яме лежала взрослая лошадь, погибшая несколько часов назад от кола в груди. Её разделали на месте, забрав лучшие мышцы, сердце, печень и жир. Остальное мясо сложили в углубление, выкопанное в тяжёлой мокрой глине, закрыли сверху той же глиной и утрамбовали. Так не работали с остатками, которые собирались бросить навсегда.

За весь день несколько женщин и подростков собирали ещё один груз. В отдельный мешок шли грибы.

Один раз женщина подняла гриб, от которого взрослый человек мог тяжело отравиться, внимательно осмотрела и положила в тот же мешок. Для обычной еды его явно не собирали. Пока мы шли, я перебрал возможные применения: специальная обработка пищи, лекарство, яд для оружия или приманок, обезболивание, одурманивание, средство против паразитов, обработка шкур. По тому, как уверенно люди выбирали грибы, было ясно только одно: они знали, что ищут.

К вечеру впереди появилась сплошная полоса колючего кустарника. Она тянулась вдоль невысокого склона настолько плотно, что взрослый человек не прошёл бы через неё без ножа. Над кустами поднимался дым.

Подойдя к колючим зарослям, я увидел прорубленный проход. Ветки по краям были аккуратно обрезаны, коридор несколько раз резко поворачивал, поэтому снаружи нельзя было увидеть внутреннюю площадку. В одном из поворотов сидели двое вооружённых людей. После последнего изгиба кусты разошлись, открывая широкую вытоптанную землю.

Часть III

Площадка оказалась больше, чем показалась из прохода. По краям стояли около двух десятков больших укрытий из длинных жердей, наклонённых друг к другу и закрытых несколькими слоями шкур. В каждом одновременно помещалось несколько семей. Между ними оставались рабочие проходы, костры и участки, где сушили мясо, шкуры и растительное волокно.

Укрытий было заметно больше, чем людей на площадке. Часть костров не горела, несколько рабочих мест пустовали. Куда делись остальные взрослые, пока было непонятно.

Первым меня заинтересовал гончарный круг. За тяжёлым каменным диском сидел мужчина с одной ногой: вторую он потерял выше колена много лет назад. Культя была закрыта мягкой кожей, рядом лежала короткая палка для ходьбы. Пока пленников вели через площадку, обе его руки быстро вытянули стенку сосуда, срезали лишнюю глину костяной пластиной и поставили заготовку рядом с десятком таких же.

Его звали Топ-Крум — Одноногий Бобр. Первую часть имени теперь сопровождал жест одной ноги, вторую — старый звук бобра. По рассказам местных, до травмы Топ-Крум много работал возле ловушек и воды, а после потери ноги занялся тем, что можно было делать сидя. Керамику он освоил настолько хорошо, что большинство взрослых вообще не пыталось повторять его тонкие сосуды.

В стороне стояла печь. Из отверстия внизу тянуло жаром, в верхней части между кусками глины выходил дым. Несколько женщин следили за обжигом и поправляли топливо. Значит, круг и печь здесь работали постоянно, а не были случайным опытом одного человека.

В стороне от печи у отдельного костра сидел очень толстый мужчина; живот лежал на верхней части бёдер, когда он наклонялся к горшку. На голове была кожаная шляпа с широким краем, руки закрывали перчатки, нижнюю часть лица — мягкая кожаная маска. Перед ним на большой шкуре лежали кучки грибов. Две ёмкости с готовым тёмным отваром стояли сбоку, в третьей кипела свежая смесь. Женщины и дети приносили грибы и раскладывали их по кучкам: съедобные мужчина отдавал к кухонным кострам, ядовитые осматривал и бросал в кипящий горшок.

Среди грибов я узнал несколько ядовитых видов. Толстяк работал с ними в перчатках и маске, рядом уже стояли два готовых горшка, а на добычу и новых пленников он почти не отвлекался. Лично я его никогда не встречал, но рассказы Счастья и других попаданцев слишком хорошо совпадали с увиденным: человек, которого они называли Наркошей, из жизни в жизнь искал растения, грибы, животные яды и всё, чем можно было изменить состояние сознания.

— Эй, с грибами! Я как ты — рождаюсь много раз! — крикнул я. Ближайший мужчина сразу ударил меня древком под рёбра. Воздух вышел из лёгких, я согнулся, пытаясь вдохнуть, и получил второй толчок в спину. После этого я замолчал. Пленных подвели к краю площадки и рассадили возле толстых кольев. Руки привязали короткими ремнями так, чтобы можно было сидеть и немного двигаться, но нельзя было дотянуться до узлов соседей.

Толстяк даже не подошёл посмотреть, кого привели, и продолжал следить за кипящим отваром. Почти сразу снаружи послышались голоса: вернулась ещё одна фуражирская команда. Добычи у неё было мало — небольшая лошадь, несколько связок корней и два мешка растений. Мясо сложили в общую кучу, шкуру отнесли к сушильным рамам.

Третья фуражирская команда вернулась шумнее предыдущей. Четверо мужчин и две женщины тащили огромную шкуру большой кошки с оставленной головой; пасть удерживали раскрытой палкой, на боку виднелись отверстия от копий. Люди трогали мех, показывали раны и перебивали того, кто пытался рассказать про последний удар. Толстяк почти не смотрел на шкуру. Обе вернувшиеся команды принесли ему по мешку грибов, и только тогда он поднял голову: быстро проверил несколько верхних экземпляров, убрал мешки в укрытие и снова вернулся к горшку. По числу вернувшихся людей стало ясно, куда на весь день исчезала значительная часть взрослых.

К вечеру вся площадка пахла варёным мясом. Сырые куски никто не ел: добычу складывали по назначению — мясо на больших шкурах, длинные кости отдельно, шкуры отдельно; внутренности и жир быстро разбирали кухонные женщины, часть мяса уходила на сушильные рамы.

Нормально ели здесь один раз в сутки — вечером. Младенцы, конечно, сосали молоко когда хотели, а человек на фуражировке мог прожевать найденный плод или корень. Но общего второго кормления не было. Зато вечером порцию получал каждый.

Поварихи работали у нескольких костров. В больших горшках варилось мясо с корнями, на плоских камнях жарились куски печени и жира. К каждому костру подходили люди с чашками, получали большие порции и отходили к своим местам.

От каждого кухонного костра толстяку несли лучшие куски. Он принимал их без церемоний: съел часть печени и мягкое мясо с ребра, большой кусок жира положил рядом, от жареного сердца откусил несколько раз и оставил половину на плоской дощечке.

После еды люди начали собираться перед отдельным костром в три очереди. В первой стояли фуражиры — мужчины и женщины вместе, во второй хозяйственные работники, женщины с младенцами и беременные, в третьей дети; у каждого была своя чашка. Топ-Крум сидел рядом с длинной палкой и следил за порядком. Двое мужчин попытались пролезть ближе, получили по пальцам и предплечью и без дальнейшего спора вернулись на место.

Перед раздачей Наркоша снял защитную маску и отложил её рядом с горшками. Тогда я впервые увидел его лицо нынешней жизни. Круглое, с тяжёлыми щеками и маленькими глазами. Волосы на голове уже начали редеть, хотя по лицу он ещё не выглядел совсем старым.

Фуражирам он наливал из первого горшка, средней очереди — из второго, детям — из третьего. Порции отличались: большому мужчине доставалось заметно больше, чем худой женщине, а маленькому ребёнку — всего несколько глотков.