Ток-Иик — Камень-Глаз — появился возле меня с куском породы, который украл из отобранной для обмена кучки. Один глаз у него щурился от яркого света сильнее другого, и, рассматривая камень, он подносил его почти к носу. Мы тогда были примерно одного роста. Он хотел расколоть находку и посмотреть, действительно ли она зелёная внутри. Я принёс отбойник, а Ток-Иик поделил между нами маленький кусок рыбы. За камень нам вечером попало обоим.

После этого он стал приносить камни, за которые не били. Я показывал, как держать заготовку, а он терпеливо собирал сколы и требовал повторить там, где не понял. Другие мальчишки подходили посмотреть, потом разбегались. Ток-Иик оставался, пока не темнело или его не звали по имени. Уходя, всегда забирал и то, что у него получилось, и испорченное.

Старшие мальчики нас к себе не брали. Разница в два или три года здесь чувствовалась сильнее любого объяснения. У самых маленьких были короткие палки и работа возле женщин; у нашей компании — собственный участок у ручья, куда старшие приходили отнимать пойманное. Ещё старше начинались те, кто уже охотился с мужчинами и собирался заводить свою семью. Возле них наша вольность быстро заканчивалась.

Девочки собирались своей компанией и спокойно садились прямо там, где мы собирались бросать камни. Наш ручей они особенным местом не считали. Иик-Плип — Глаз-Рыба — отличалась большими широко посаженными глазами и лучше нас замечала рыбёшек под корнями. Я однажды потребовал, чтобы они ушли. Она поймала у меня перед ногами рыбу, положила её в свою корзину и спросила, не мешаю ли я воде. Ток-Иик отвернулся слишком поздно: я уже видел, как он улыбается.

Когда требовалось придумать, как вытащить добычу или вернуть отнятое, мальчики сначала смотрели на меня. Когда я предлагал работу, которая казалась скучной, они вполне могли уйти без меня. Я пытался ругаться, но компания немедленно разбегалась при появлении жука с длинными усами. Права главаря приходилось подтверждать заново.

Мы учились бороться на мягкой земле. Я показывал захваты, ставил ноги товарищей правильно и останавливал тех, кто начинал выкручивать палец. Ток-Иик дольше других отрабатывал движение, пока не мог повторить его с закрытыми глазами. Затем уходил показывать двоюродному брату. Очень скоро знакомые подсечки появились и у старшей компании.

Её главным был Бум-Хруф — Плечо-Кабан. Он уже тогда был тяжёлым, широким и ходил немного подавшись вперёд. Перед толчком морщил нос, шумно выдыхая через него. Меня он мог поднять поперёк живота и отнести туда, где, по его мнению, мне следовало находиться. В первый раз я попытался освободиться известным приёмом. Во второй увидел, что Бум-Хруф уже знает, куда я повернусь.

Ток-Иик объяснил ему ещё утром. Я долго смотрел на друга, а тот искренне не понимал, чего я от него хочу: хорошее движение надо показывать своим. Пришлось признать, что он делает ровно то, чему я сам его учил.

2

К пяти годам я чаще всего работал возле свиных ям. Из одной животных переводили в соседнюю, а освободившееся дно очищали от слежавшейся грязи. Пахло так, что даже привыкшие взрослые отворачивались. Мне давали небольшую корзину, Ток-Иику — такую же. Мы таскали их к месту, где складывали вынутое, и к вечеру я не хотел ни бороться, ни разбирать камни.

После особенно длинного дня я нашёл толстый срез ствола. Пак-Крум раньше отколол его от короткого бревна и оставил возле своих заготовок. Я обрубил выступы, пробил отверстие, подогнал ось и связал раму из двух длинных жердей. Корзину закрепил перед руками, ближе к колесу. Когда мы с Ток-Ииком нагрузили её, рама сразу завалилась в сторону.

Иик-Плип, проходившая мимо с подругой, успела убрать ногу, но не корзину. Грязь выплеснулась на её улов. Она не кричала: подняла нашу пустую корзину, сунула мне в руки и указала на рыбу. Пришлось сначала отмыть её добычу, затем принести взамен испачканного несколько хороших кусков из собственной еды. Ток-Иик всё это время сидел возле рамы и делал вид, что проверяет ось.

На следующий день я опустил корзину ниже, расширил ручки и выровнял дорожку. Пак-Крум попробовал толкнуть тачку, прошёл несколько шагов и забрал её себе. Я догнал его уже у ямы. Он выслушал мои возражения, посмотрел на стоявшую рядом Маа-Плип и разрешил мне пользоваться ею, когда ему не нужно.

Мать пощупала, не натирают ли мне руки, и велела завтра сделать ещё одну. Меньше работать после удачной затеи не получилось. Зато назад от ямы я теперь возвращался быстрее и по дороге успевал подобрать очередной камень для тренировки.

Шкуру для мехов я попросил у матери, когда уже мог сам вытянуть небольшую сеть. Маа-Плип даже не спросила, зачем она мне. Показала на дырку в собственной накидке, на мешок с разошедшимся боком и на младшего ребёнка, которого носила в старой перевязи. Хорошей шкуры не хватало даже на понятные вещи.

Пак-Круму я нарисовал на земле мешок, показал, как он втягивает воздух и выдувает его в огонь. Дядя посмотрел на ближайший очаг, где прекрасно горела обычная ветка, и вернулся к своему теслу. На следующий день я принёс маленькую глиняную трубку и раздул через неё угли. Пак-Крум похвалил меня, а шкуру всё равно не дал.

Для вещи, которую я задумал показать на последнем испытании, мне нужен был металл. Чтобы получить металл, требовалась печь, а ей — воздух. Всё это я знал и умел делать задолго до нынешнего рождения. Не хватало только права распоряжаться вещами, которые взрослые считали своими. После третьего отказа я перестал показывать им рисунки и взялся за рыбу.

В обычный улов я не лез. Маа-Плип заметила бы пропажу раньше, чем я донёс её до укрытия. Зато после общей работы можно было остаться у мелкой протоки с острогой и попробовать поймать ещё. Ток-Иик сначала ходил со мной из-за обещанных новых захватов. Потом ему понравилось сидеть на тёплом камне и дожидаться, пока я принесу добычу. Я заставил его тоже взять острогу.

Рыбу мы резали тонко и сушили в стороне от общей стоянки, под низким навесом между камнями. Ток-Иик хотел подвесить её пониже, к огню, чтобы быстрее получить готовую еду. Пришлось вытащить несколько уже подпалённых кусков и показать, что внутри они ещё сырые. Он съел испорченное и с того дня стал следить, чтобы жар не усиливался.

Ток-Иик обычно забирал свою долю сразу, а мою мы откладывали на обмен. Через несколько недель у меня появилась связка, которую стало неприятно оставлять без присмотра. Один раз я нашёл возле навеса свежие следы небольшого зверя, поднял подвес выше и завесил вход колючими ветвями. Ток-Иик принёс ещё один моток шнура и впервые отказался от половины рыбы: хотел, чтобы я потом дал ему попробовать меха.

В семь лет я дождался гостей, у которых была нужная шкура. Их старший приходил не с Фн-Хууу и меня раньше не видел. Долго смотрел то на меня, то на принесённую связку, проверял пальцем сухое мясо и искал глазами взрослого, который сейчас отберёт товар. Я показал на шкуру. Гость прижал её к груди и потребовал рыбы ещё.

Торговались мы до вечера. Он разворачивал кожу, демонстрировал толщину, потом сворачивал, будто собирался уходить. Я открывал свою связку, давал понюхать и завязывал обратно. Наконец положил перед ним весь оставшийся запас, кроме доли Ток-Иика. Когда гость протянул руку и к ней, я отодвинул связку обратно к Ток-Иику.

Ток-Иик сидел позади меня, обхватив колени. Когда кожа наконец оказалась у меня, он подобрал свою рыбу и предложил половину. Я взял один кусок. Кожу нёс сам, хотя домой мы возвращались уже в темноте и она била меня по коленям.

Маа-Плип встретила нас у костров, развязала свёрток, осмотрела шкуру и спросила, где я её взял. Выслушав, долго пересчитывала пальцами не рыбу, а случаи, когда я приходил к ужину позже остальных. Сбилась, сердито выдохнула и ткнула пальцем в моё плечо.

— Еду прятал. Сам худой ходил.

Я уже съедал больше многих старших мальчиков, худым не выглядел и вырос настолько, что прежняя накидка не закрывала колени. Но объяснять матери разницу между недоеданием и запасом на обмен оказалось труднее, чем изготовить меха. Она дала мне ещё еды, а шкуру вечером забрать не попыталась.