В остальном гости не удивляли: несли хорошие копья, корзины, каменные ножи и мешок с огневым набором, разговаривали знакомыми словами. Дети спорили из-за еды теми же голосами, какими спорили наши. Одна девочка, примерно моя ровесница, вытащила из волос длинную травинку и ткнула ею соседнего мальчика в нос. Тот заревел, она прижалась к женщине и показывала пустые руки.

Маа-Плип заметила мой интерес, велела не подходить к чужим и отвела обратно. Девочка успела высунуть язык. Её длинные волосы прилипли к щиколотке, когда она присела возле корзины. Позже я услышал имя Шш-Топ — Волосы-Нога. Она таскала волосы по земле, но собирать их в пучок не давала даже матери.

Гостей остановили за сухой канавой. Наши мужчины показали им место для костров, разрешили брать воду и сразу перегородили проход к свиным ямам. Фн-Хууу не стал спорить. За его спиной дети уже вытаскивали еду, а перед ним стояло столько вооружённых людей, сколько во всей его группе не было взрослых мужчин и женщин вместе.

Когда я потянул Маа-Плип за руку и спросил, почему им нельзя внутрь, ответил её брат. Пак-Крум — Ладонь-Бобр — сидел рядом и вынимал занозу из широкой ладони. Крупные суставы и два выступавших передних зуба делали имя понятным ещё до того, как я узнал его привычку грызть деревянную щепку во время работы.

— Свиней побьют. Потом самих бить придётся.

Маа-Плип отобрала у него щепку, которой он ковырял ладонь, и принесла тонкую кость. Из их дальнейшего разговора выяснилось, что когда-то гостей уже пустили к животным. Те увидели много мяса в яме и приняли это за удачу. Местные потом убили нескольких сразу, а остальных после драки не отпустили. Пак-Крум вспомнил того, кто успел ударить его отца, и подал матери ладонь спокойнее.

Утром Фн-Хууу принёс к канаве тяжёлые мешки. Из одного высыпались зелёные куски руды, из другого — самородки. В маленькой кожаной обёртке лежали жёлтые зёрна и два прозрачных камня. Наши выбирали их с таким видом, будто собирались употребить в работу уже сегодня. Пак-Крум расколол зелёный кусок, осмотрел сердцевину и отодвинул в хорошую кучку. Зачем её откладывали отдельно, я не знал.

Фн-Хууу долго смотрел на еду, которую ему предложили. Потом вытащил из-за пояса нож. Лезвие было металлическим и настолько сточенным, что походило на узкую полоску. Второй нож принёс его товарищ; у третьего на копье темнел старый наконечник, несколько раз исправленный после повреждений. Я вытянул шею, но Маа-Плип не пустила ближе.

Фн-Хууу положил нож возле руды и показал, что хочет такой же. Пак-Крум принёс каменный нож, но гость даже не взял его в руки.

— Такой я сам делаю. Этот давай.

Он снова коснулся своего лезвия. Наши переглянулись; наконец Маа-Плип показала старую смерть, потом движение далеко назад. Красные ножи делали давно. Теперь никто не делает.

Фн-Хууу выругался, сложил оба ножа обратно и сел возле мешков. Уходить голодным с тем же грузом он не хотел. После долгого торга его люди унесли рыбу, мясо и орехи; руда осталась нашим. Жёлтые камни Пак-Крум складывал отдельно, тщательно завязав обёртку. Никакого ножа из них получить было нельзя, зато привычку принимать их он сохранил прекрасно.

Я ещё не знал, как долго эти люди ходили между возвращениями. Для меня их уход означал, что девочка с травинкой исчезнет за той же канавой и, возможно, больше не покажется. Маа-Плип объясняла Пак-Круму другое: мать Фн-Хууу приходила сюда молодой, потом вернулась с большим сыном; сам он в прошлый раз привёл дочь, которая теперь уже несла своего ребёнка. Я прикинул, что между приходами успевало пройти лет десять или больше.

На следующее утро гости получили ещё один подарок — яму. Сначала Маа-Плип обнаружила свежую кучу возле тропы, по которой носили воду. Она выругалась так громко, что Фн-Хууу вышел посмотреть. Пак-Крум показал ему кучу, потом тропу и велел убрать. Гость огляделся: кустов вокруг хватало, куча никому не мешала, кроме проходившей рядом женщины. Маа-Плип ткнула копалкой ему под ноги и повторила приказ.

После этого двое наших выкопали гостям яму подальше от тропы. Пак-Крум подвёл к ней Фн-Хууу и объяснил, куда теперь всем ходить. Тот спросил, зачем копать так много ради того, что можно оставить под кустом.

— Накопим ваше дерьмо. Потом свиней сюда пустим, — сказал Пак-Крум.

Фн-Хууу сначала решил, что плохо расслышал. Потребовал повторить, позвал своего товарища и повторил уже ему. Оба посмотрели на хозяев, потом на яму. Товарищ заглянул внутрь, словно дерьмо могло каким-нибудь образом находиться там заранее.

— Даже своё выбросить жалко? — спросил Фн-Хууу.

Маа-Плип ответила, что жалко ей только наступать в чужое. Гости ушли к кострам, и к вечеру я слышал обе версии от разных взрослых. Наши называли их засранцами за то, что гадят где попало. Пришлые называли засранцами нас за то, что мы всё это храним. Пак-Крум требовал, чтобы ему приносили еду только после мытья рук; Фн-Хууу после каждого куска тщательно рассматривал мясо.

Шш-Топ в последний день подкралась к нашей стороне канавы и бросила мне пустую скорлупу. Я поднял её, а она показала на свиные ямы и зажала нос. Я показал на куст за их лагерем. Девочка немедленно забрала скорлупу обратно. Помирились мы, когда Маа-Плип дала нам по ореху, не выясняя, кто прав.

Через несколько дней гости ушли. Я ещё долго искал среди местных хотя бы один красный нож и не нашёл. Пак-Крум по-прежнему пользовался каменным теслом, а женщины копали деревянными палками, укреплёнными костью или камнем. На месте старого дома росли кусты; последние длинные брёвна из его стены растащили к кухонным кострам. Зато баню никто не разбирал.

В неё меня пустили после очередного холодного дождя. Маа-Плип прежде осмотрела камни, Пак-Крум вынес остатки углей и оставил дверь открытой. Внутри стоял густой запах нагретого дерева. Чёрные стены пачкали ладонь, с потолка свисала старая паутина, а настил под ногами был тёплым. Мать посадила меня у самого входа и стала мыть тёплой водой из небольшой чаши. Когда Пак-Крум плеснул на камни, я зажмурился и прижался к её боку.

Долго сидеть мне не позволили. Маа-Плип вынесла меня наружу раньше остальных, завернула в сухую шкуру и усадила себе на колени. Я следил, как она довольно расправляет плечи, и больше не удивлялся, что этот дом сохранился.

Дальше от банного сруба шёл короткий подъём к скале. Мать иногда оставляла меня у её подножия, пока сама собирала сухое волокно в нескольких шагах. В скале был широкий тёмный вход, забитый крупными камнями. Я подходил близко, трогал нижний валун и заглядывал между ним и боковой стеной. Щели повторялись с обеих сторон на одной высоте. Под ними лежали плоские устойчивые камни. Кто-то заранее приготовил места под рычаги.

Камень не шевельнулся, когда я навалился на него двумя руками. Меня это не удивило. Подходящий шест оказался бы тяжелее меня, а голыми ладонями я не смог бы поднять даже угол подкладки. Я вернулся к Маа-Плип и дождался, пока она закончит песню про дедушку.

Вторая её часть относилась именно к этому входу. Когда любимые забудут, чему их учили, появится самый любимый внук или внучка. Может родиться здесь, может прийти с обычными людьми. Его надо накормить и дать пройти испытания: открыть вход без чужой помощи, сделать из спрятанного металла полезную вещь и показать людям то, чего они раньше не видели.

— А если он маленький, можно большой поможет? — спросил я, показывая на скалу.

Маа-Плип отрицательно повела ладонью. Я взял её за пальцы, оставил вытянутым один и повторил: только один взрослый, не все.

— Дедушка сказал сам. Вырастет — сделает.

Она сунула мне короткую связку волокна и указала на хижины. Я потащил её за собой, несколько раз остановился поправить тяжёлый конец и к вечеру впервые попросил добавки не только потому, что хотел есть.

Когда я стал уверенно ходить, сидеть без дела разрешали всё реже. Пустая корзина была лёгкой — неси её. Рыба маленькая — подай к ножу. Свинья ждёт еду — не разглядывай небо. Если я убегал к скале до окончания работы, Маа-Плип находила меня, хватала за ухо и возвращала. После этого велела нести уже наполненную корзину. За годы она придумала мне столько полезных упражнений, что специально заниматься приходилось лишь тем, чего не давало её хозяйство.