Органические материалы. Дерево, растительные волокна и кожа сохраняются в археологической летописи среднего плейстоцена значительно хуже камня и кости, поэтому сведения об использовании таких материалов намного фрагментарнее.

Растительные вещества. Прямых данных о лечебном использовании конкретных растений около 600 тысяч лет назад почти нет. Многие растительные соки способны попадать через повреждённую кожу и вызывать выраженные нарушения работы нервной и сердечно-сосудистой систем. Повторяющийся опыт контакта с местной флорой мог давать людям практические знания о том, какие растения опасны и какие действия после отравления иногда улучшают состояние.

Глава 20. Второй том написан.

Вид Радости: среднеплейстоценовый Homo; точная видовая принадлежность не установлена.

Время: около 476 тысяч лет назад, средний плейстоцен.

Место: бассейн Каламбо и прилегающие земли северной Замбии.

1

Мать отобрала у меня орех, которым я подавился, разжевала его сама и вернула. Потом подхватила под живот, усадила на бедро и потащила к реке. Я ещё кашлял ей в плечо, а она уже ругалась с женщиной, оставившей корзину поперёк прохода. Корзину отшвырнула ногой; меня при этом даже не качнуло.

У воды стоял дом из брёвен. Не согнутые ветки под шкурой, не навес возле костра, а настоящий низкий сруб с тяжёлой дверью. Из щели под крышей выходил дым. Перед входом сидели двое мужчин, красные, мокрые и совершенно довольные собой. Один растирал плечо другого пучком листьев, а рядом остывал большой сосуд с водой.

Когда мать понесла меня дальше, я вывернулся у неё на руках, чтобы рассмотреть дверь, и получил ладонью по бедру. Она решила, что я тянусь к горячему горшку. Объяснить ей, что горшок меня как раз почти не интересует, нынешним ртом пока не получалось.

По дороге обратно из дома вышла пожилая женщина. С волос у неё капало, к плечу прилип лист. Она села на бревно возле мужчин и вытянула ноги к солнцу. Я смотрел на неё, пока мать не повернула к хижинам. Если внутри действительно была баня, с очередным рождением произошло что-то очень странное.

Последнюю жизнь я закончил среди людей, которые ходили вслед за копытными и бросали большую часть имущества, когда оно становилось слишком тяжёлым. Здесь рядом с нашей хижиной стояли корзины, горшки, связки сухой рыбы и запас толстых жердей. Дождь начался ещё ночью, но к утру женщины лишь поправили покрытие над вещами. Собираться в дорогу не пришло в голову никому.

В следующем сухом сезоне всё осталось на тех же местах. У входа в нашу хижину лежал плоский камень, о который я ободрал колено, когда учился ползать. Возле него снова чистили рыбу. На дальнем склоне снова копались женщины. За ограждением визжали свиньи, причём маленьких стало больше. Я видел, как их кормили, как вытаскивали выбранное животное на убой и как остальных после этого оставляли живыми. Люди не охраняли пойманную добычу до вечера. Они собирались кормить её и завтра.

Мать звали Маа-Плип — Мать-Рыба. Её широкая нижняя губа немного отвисала, когда она сосредоточенно перебирала улов; дети изображали это, пока не попадались ей на глаза. Рыбу она действительно приносила почти каждый день и кормила не только своих. Если возле нашей еды оказывался чужой голодный ребёнок, Маа-Плип отодвигала меня коленом, освобождала ему место и делила порцию. Через минуту могла огреть обоих одной и той же рукой за попытку запустить пальцы в горячий горшок.

Взрослые вокруг были огромными. Первое время я относил это на счёт собственного размера: из-под материнской руки любой мужчина выглядел внушительно. Но Маа-Плип одной рукой переносила корзину, которую в прошлой жизни тащили вдвоём. Её брат поднимал связанное бревно на плечо, ждал, пока товарищ возьмёт другой конец, и ещё успевал отогнать ногой детей. У женщин были толстые предплечья и широкие спины. У мужчин плечи не помещались в проходе нашей хижины, если они не поворачивались боком.

Я долго допускал, что пропустил неизвестно сколько времени. Раньше ничего подобного не замечал: умер — снова младенец, затем несколько беспомощных лет в новом теле. Но иначе приходилось признать, что рядом со мной живут оседлые земледельцы со свиньями и баней, хотя ещё совсем недавно я таскал ребёнка на плечах вслед за очередным стадом.

Только речь Маа-Плип не подходила к тому, что я успел себе представить. Я понимал её почти без усилий. Она чуть иначе произносила старые корни, а жесты для некоторых вещей здесь отличались, но сама речь оставалась знакомой. Просила принести, ругала за сломанное, показывала, откуда ждать дождь. Своей сестре однажды долго объясняла, где оставила нож. Сестра искала не под тем деревом. Они поссорились, после чего Маа-Плип пошла и принесла нож сама.

Слова не успели измениться настолько, насколько должна была измениться жизнь людей, освоивших всё это. Камень тоже оставался прежним. Возле большого очага её брат оббивал рубило с двух сторон, затем доводил край более мягким отбойником. Рядом лежали составное копьё и топор с каменной рабочей частью. Такие вещи я видел у многих групп и в последней жизни. Никакого металла ни у него, ни у остальных не было.

Однажды Маа-Плип заснула со мной у наружного костра. Я долго смотрел на небо, пока дым не заставил зажмуриться. Знакомые яркие звёзды располагались привычно. Я не мог по ним определить год и не собирался. Но огромного промежутка, который успел себе придумать, тоже не видел.

К концу первого года я уже чаще думал о ком-нибудь из наших. Кто-то прожил здесь достаточно долго, чтобы люди после него продолжали выращивать еду и держать свиней. Самого его я не нашёл. Никто не узнал старых знаков, которыми я проверял взрослых, а мои попытки показывать их матери кончались тем, что она ловила руку и давала мне что-нибудь держать.

На полях меня первое время сажали возле пустой корзины. Полями я называл широкие участки низины, почти сплошь заросшие одной травой. Между ними тянулись вытоптанные проходы. Женщины поддевали землю короткими копалками, вытряхивали из корней мелкие бурые клубеньки и бросали их в корзины. По вкусу они напоминали сладковатые орехи; орехами их здесь и называли.

Мне доверяли выбирать клубеньки из комьев. Взрослая рядом отбрасывала повреждённые и слишком подсохшие, а хорошие складывала отдельно. Часть самых крупных не отправлялась к кухонным кострам. Их переносили на другой участок и снова закапывали. Я полез было за вкусным в эту корзину, но Маа-Плип перехватила руку.

— Эти не ешь. Отсюда возьми.

Она поставила передо мной другую корзину. Я выбрал несколько и больше к посадочному запасу не тянулся. Здесь действительно умели выращивать пищу. Только объяснение матери свелось к тому, что так велел дедушка, а спорить с ним мне рано.

Дедушку называли Мматума-гругрумма — Общий дедушка. Никто из живых уже не видел его. Про него пели у костра, иногда во время работы, а иногда просто чтобы отвлечь детей. Песня начиналась с того, что он родил всех людей. Маа-Плип пела это совершенно серьёзно, придерживая меня коленями и распутывая мои волосы костяной палочкой. На месте, где дедушка делил людей, она каждый раз оттягивала мою голову назад. Я вскоре начал пригибаться заранее и за это тоже получал.

Примерно в два года я увидел тех, кому, по песне, досталось меньше.

Чужие вышли к нашей воде под вечер. Впереди шёл мужчина с длинным носом и густыми волосами у ноздрей. Он останавливался, нюхал воздух и только потом вёл остальных дальше. Его звали Фн-Хууу — Нос-Ветер. Когда он назвал себя, один из наших повторил имя с таким преувеличенным сопением, что засмеялись даже пришлые. Фн-Хууу выразительно похлопал себя по заду, не снимая сумки, и потребовал еды.

Маа-Плип задержалась у края поля. Я держался за край её шкуры и разглядывал чужих. Их было около трёх десятков взрослых, не считая детей. Самый крупный мужчина едва доставал нашим до лба. Фн-Хууу рядом с Маа-Плип выглядел обычным, совсем не великаном, и мне впервые стало ясно, насколько необычны мои нынешние родичи.