Я предложил снять шляпу. Он сразу отказался и показал на девушек у воды. Тогда развернулся боком, протиснулся между кустами и тут же выпрямился, чтобы они снова увидели украшение. Больше я ему ничего не советовал.

Часть III

Я мог просто запретить таскать по пять копий, но тогда следующий спор начался бы из-за числа перьев или сумок. Нужна была причина дорожить одним оружием сильнее, чем несколькими новыми.

Мысль пришла во время охоты на молодого хоботного. Животное отбилось от взрослой самки и застряло в мягком берегу. Пять мужчин били его копьями. Старое копьё Пак-Срра вошло глубже остальных, наконечник сломался, но животное уже не смогло подняться. Вечером Пак-Срр хотел выбросить древко и попросил меня помочь сделать новое. Я спросил, сколько добычи он уже взял этим копьём.

Пак-Срр начал вспоминать, сколько добычи уже взял этим копьём. Рыбу и крыс он не считал; вспомнил несколько охот, двух небольших животных и большую птицу.

— Хорошее копьё?

Пак-Срр подтвердил: копьё ему нравилось.

— Тогда зачем выбрасывать всё из-за сломанного камня? Замени наконечник. Копьё останется тем же.

Он долго смотрел на древко, словно впервые отделил сам предмет от одной сломанной детали.

Пак-Срр не понял. Для него копьё состояло из древка и наконечника; если камень другой, вещь уже не совсем та. Пришлось придумать причину, по которой старое копьё оставалось ценным даже после ремонта.

Я объяснил это через удачу. Каждая настоящая добыча оставляет часть удачи в копье. Она принадлежит не одному наконечнику и не одному древку, а всему оружию вместе с его прошлым. Камень можно заменить, древко починить, а накопленное останется. Пак-Срр сразу спросил, сколько раз разрешено менять наконечник. Я назвал два. С древком позволил три замены. Числа взял почти наугад, но Пак-Срра они полностью устроили.

К вечеру он уже рассказывал остальным, что его старое копьё удачливее новых. Я подтвердил это при женщинах. Через несколько недель мужчины, которые недавно старались носить как можно больше оружия, уже сравнивали не количество копий, а их прошлые охоты.

Вместе с этим начались вопросы, которых я не предусматривал. Если наконечник сломался третий раз, удача исчезает сразу или понемногу? Если новый камень отколот от старого большого куска, считается ли он заменой? Если древко только укоротили, осталось ли копьё прежним? Когда спросили про отцовское оружие, я ответил, что старая удача остаётся, а новый хозяин добавляет свою. Эта часть понравилась особенно.

Отец мог дать ребёнку не просто оружие, а уже удачливое оружие. Мужчина, у которого сын ещё едва ходил, начал специально беречь хорошее копьё для него. Другой спросил, можно ли передать дочери. Я разрешил. После этого несколько женщин потребовали у своих отцов старые копья, и мужчины долго спорили, должны ли дочери получать столько же маны, сколько сыновья. Я не вмешивался, пока никто не пытался убить родственника ради наследства.

Самым нелепым оказался спор Пак-Срра и На-Кии. Пак-Срр дал своё копьё На-Кии на охоту, потому что тот сломал собственное. На-Кии этим оружием добыл крупную птицу. Вечером оба пришли ко мне выяснять, кому досталась удача.

— Копью, — сказал я. — На-Кии получает славу за удачный удар, а мана остаётся в копье.

Пак-Срр сразу успокоился. На-Кии подумал и спросил, можно ли потом передать сыну хотя бы славу. Я отказал. Это расстроило его заметно сильнее, чем я ожидал.

Сумки тем временем разрастались независимо от копий. Сначала мужчины носили одну. Потом две. Потом кто-то решил, что если полезная вещь в сумке делает мужчину привлекательнее, то двадцать полезных вещей должны работать лучше одной.

Тик-Кар первой привела ко мне Ум-Шр — Тяжёлого Собирателя. Имя он получил недавно: раньше его звали иначе, но теперь ходил так, будто постоянно переносил половину стоянки. На нём висели четыре сумки. Одна через левое плечо, вторая через правое, третья на поясе, четвёртая за спиной. Внутри лежали камни, кости, раковины, куски шнура, перья, высохшие растения, два сломанных наконечника и половина рыбьей челюсти.

Я поднял рыбью челюсть из верхней сумки.

— Зачем она тебе?

Ум-Шр пожал плечами: хорошая вещь.

— Что с ней сделаешь? Кому подаришь? На что обменяешь?

На каждый вопрос он только разводил руками, а потом показал на свои сумки: хороших вещей должно быть много.

В тот же вечер я собрал мужчин и объявил первое хвастовство сумками.

Первым вышел я. Из моей сумки по очереди появились трут, хороший отщеп, шнур, сушёное растение от боли, еда и небольшая раковина для На-Плип. Для каждой вещи я объяснил, зачем её несу.

Потом вышел Ум-Шр. Четыре сумки сначала произвели впечатление. Он достал красивый камень.

— Что с ним сделаешь?

Ум-Шр не нашёл ответа.

— Кому отдашь или на что обменяешь?

Снова никакого ответа. Я положил камень в сторону. На третьей такой вещи окружающие уже начали смеяться, и к концу показа Ум-Шр сам выбрасывал то, что не мог оправдать.

Через десять предметов вокруг уже смеялись. Ум-Шр начал злиться, но продолжил. Один кусок кости он неожиданно защитил хорошо: показал, что им удобно раздвигать горячие угли, не подставляя пальцы. Я вернул кость в сумку и похвалил. Смех прекратился. Следующую вещь он объяснял уже внимательнее.

Правило прижилось быстро. Хвастаться нравилось всем. Особенно почётно стало принести странную вещь и показать применение, которого никто раньше не видел. Через несколько месяцев мусора в переносимых сумках стало меньше. Зато полезного стало больше.

Ум-Шр выбросил рыбью челюсть и три бессмысленных камня, но теперь носил запас шнура, два хороших отщепа, трут, еду, лекарственные листья, запасную обмотку для копья, раковины для обмена и ещё десяток вещей, назначение которых мог объяснить без запинки. Четыре сумки остались. В сумках стало меньше мусора, но легче Ум-Шр почти не стал.

С лишними полезными вещами помогла На-Плип. Я спросил, зачем она хранит три хорошие плетёные сумки, если носит одну. Две предназначались дочерям её сестры. Вечером я специально похвалил её при всех: держать хорошую вещь без дела оказалось менее почётно, чем отдать тому, кто будет ею пользоваться.

Сначала мужчины дарили женщинам. Потом родственникам. Потом друзьям. Я специально хвалил мастера не тогда, когда видел у него пять хороших копий, а когда встречал его работу у пяти других людей.

Если узнавал очередное копьё, спрашивал владельца при всех, кто его сделал. Имя мастера звучало снова и снова, и женщины это прекрасно слышали.

Через несколько лет лучший копейщик нашей группы мог ходить с одним старым оружием, зато половина молодых мужчин носила его работу. Все знали, кто сделал.

Ум-Шр наконец сократил четыре сумки до двух. Третью подарил женщине, четвёртую — младшему брату. Впервые за несколько лет он снова начал нормально бегать.

Через некоторое время два молодых мужчины, ухаживавшие за одной девушкой, довели новую привычку до очередного перегиба. Первый подарил ей раковину, второй — красивую сумку. Первый сделал копьё её брату, второй принёс еду её матери.

Через неделю первый подарил шляпу младшей сестре, а второй отдал отцу девушки старое копьё с приличной маной.

К концу месяца половина семьи ходила в вещах обоих ухажёров, а девушка всё ещё не выбрала никого. Я не вмешивался: оба хотя бы перестали таскать всё накопленное на себе.

К двадцати пяти годам я уже не мог пройти по стоянке, не увидев последствия собственных выдумок. На одном мужчине была шляпа с красными перьями, у другого на древке висели три раковины, третий спорил с женщиной о том, сколько маны осталось в копье после замены второй половины треснувшего древка. Иногда мне хотелось вернуться на Яву и показать Хр-Буму, к чему приводит общество, которое слишком охотно принимает новое.

Семья у меня тоже разрослась, хотя детей в ней по-прежнему не было. На-Плип осталась рядом дольше всех. Тик-Кар несколько раз уходила к другим мужчинам и возвращалась. Появлялись новые женщины, некоторые жили со мной сезон, некоторые несколько лет. Одна молодая, Шр-Аа — Растение-Женщина, пришла потому, что хорошо знала съедобные корни и решила, что Большому нужна женщина, способная его правильно кормить. Через год она родила ребёнка от местного мужчины, с которым продолжала встречаться. От меня не беременела.