Скальная стенка над первым тайником давно рухнула, и под многометровой грудой известняка искать было бессмысленно. У второго сохранился вход, но внутри вода давно прошла по старой трещине. От кожи и дерева ничего не осталось. Несколько медных кусков превратились в зелёные и чёрные корки, один слиток сохранил плотную сердцевину, а от ножа осталась деформированная полоса металла. Я унёс то, что имело смысл переплавить, и оставил остальное лежать там же.

Третий тайник оказался суше, поэтому металл тоже изменился, но в глубокой щели под плитой сохранились два массивных наконечника и несколько слитков. Когда-то такая находка заставила бы меня несколько дней возиться с каждым куском. Теперь я сложил металл в шкуру и пошёл обратно, вспоминая, сколько раз уже проделывал почти то же самое на разных материках.

Старого металла надолго не хватало, поэтому пришлось снова искать руду. Я хорошо помнил юго-восточные возвышенности и знал, какие жилы там встречаются. До некоторых мест было несколько дней пути, и первую ходку я сделал один. Возвращаться пришлось с тяжёлым мешком, который тёр плечи и заставлял останавливаться чаще, чем мне нравилось. Новое тело было крепким, но память взрослых жизней не делала детские ноги длиннее и сильнее.

Печь построил возле защищённого от ветра склона, где была глина и достаточно древесины. Бок первым пришёл смотреть, что я делаю возле печи. Я дал ему корзину и показал на уголь. Он принёс две горсти, потом заметил следы кабана и ушёл по ним. Щербатой поручил месить глину ногами. Она сделала несколько шагов, села и начала выбирать из массы мелкие камешки, которые показались ей интереснее. Космач согласился носить древесину только потому, что надеялся получить мясо, лежавшее возле моей сумки. Когда понял, что я не собираюсь отдавать его сразу, бросил ветки на полпути.

После нескольких таких попыток я перестал просить их о помощи. Сам рубил древесину, жёг уголь, месил глину, сушил стенки, готовил руду и работал с мехами. На каждую плавку уходило столько действий, что рядом со мной обычно успевали смениться несколько любопытных наблюдателей.

Зато остывший кусок металла Бок заметил сразу. Он попытался унести его, но я отобрал находку. Позже стащил маленькую заготовку и долго бил ею камни, пока не потерял в траве. После этого всё ценное я хранил при себе или прятал.

К двенадцати годам у меня уже был короткий широкий меч, форму которого я по привычке называл гладиусом, хороший нож и несколько металлических наконечников. Позже сделал шлем с кожаной подкладкой и начал усиливать одежду небольшими металлическими пластинами, проложенными между слоями кожи. Это было тяжело и жарко в тёплые дни, зато зимой разница становилась заметнее. Защита требовала постоянного ремонта, но ремонтировать свои вещи я умел без помощников.

Пока я занимался металлом, погода постепенно становилась хуже. Сначала холодные периоды просто растянулись. Потом снег, который прежде лежал на теневых склонах несколько дней, начал держаться неделями. Лошади и олени уходили дальше, за ними двигались хищники. Женщины всё чаще возвращались с пустыми руками, а мужчины тратили больше времени на поиски туш и мелкой добычи.

Я оставил первую пирамидку Счастью у сухого навеса, заметного с долины. Выбил знакомые знаки, указал направление нескольких старых ориентиров и написал, что снова оказался здесь. Никакого ответа возле метки не появилось. Спустя несколько лет поставил ещё две метки на маршрутах, которыми мог пройти человек, знавший нашу систему. Ни возле одной не нашёл чужих знаков. Я не знал, не рождалась ли Счастье в этой части мира вообще или просто прошла в нескольких десятках километров от меня и тоже ничего не увидела.

Самой холодной зимой моего подросткового возраста мы нашли людей в снегу. Следы вели к низкому известняковому выступу, под которым люди обычно прятались от ветра. Следов было много, но ни один свежий не выходил обратно. Возле входа лежала женщина, присыпанная снегом. Ещё двое находились глубже. Когда наши приблизились, из-под шкуры донёсся кашель.

Трое были ещё живы. Один мужчина лежал на боку, тяжело втягивая воздух. Лицо блестело от пота, хотя вокруг стоял мороз. Женщина рядом почти не открывала глаз и время от времени начинала дрожать всем телом. Подросток кашлял так сильно, что после каждого приступа долго не мог вдохнуть. Остальные люди под навесом уже не двигались.

Я видел подобное слишком много раз. Возбудитель мог быть другим, течение могло отличаться, но сочетание жара, кашля, слабости и почти одновременного поражения всей маленькой группы было знакомым. Я резко остановил Зябку, которая потянулась к ближайшему телу, и показал назад. Потом указал на живых, на их рты, на собственное горло и снова приказал отходить.

Зябка отступила на несколько шагов, но Космач уже смотрел на мёртвую женщину как на мясо. Зимой такая туша означала слишком много пищи. Я встал между ним и телом. Космач оскалился, а я показал на кашляющего мужчину, затем на него самого и изобразил падение. Он ударил себя ладонью в грудь и снова шагнул вперёд.

Мне было четырнадцать, но оружие и защита делали прямую драку со мной неприятной даже для взрослого самца. Космач остановился, однако к телу с другой стороны уже подошла Щербатая. Я оттолкнул её от покойника, пока Бок тащил за ногу мёртвого подростка из глубины навеса.

Несколько минут я отгонял ближайших от тел, пока остальные обходили меня с разных сторон, а потом перестал. Космач добил тяжело больного мужчину ударом камня по голове. Другой самец сделал то же с женщиной. Подросток попытался отползти и получил камнем в висок. Когда трое перестали двигаться, люди начали разделывать тела теми же отщепами, которыми обычно резали животных. Они сидели тесно, хватались окровавленными руками за лица, спорили из-за кусков и несколько раз заходили глубоко под навес, где больные кашляли и лежали последние дни.

Я отошёл на несколько десятков шагов и не ел. Через три дня кашлянул Бок. Ещё через день Зябка проснулась горячей и долго не могла подняться. Она всё равно попыталась пойти за группой, несколько раз садилась на снег, потом вцепилась мне в руку и тянула за собой, будто я снова был маленьким ребёнком, которого нельзя отпускать далеко. Я помог ей добраться до укрытия и оставил рядом воду.

К концу недели кашляли почти все. Космач сначала продолжал ходить и дважды пытался отнять еду у больных женщин. Потом сел возле камня, прислонился спиной и больше не поднялся. Щербатая несколько дней кормила чужого ребёнка, хотя сама уже едва держалась на ногах. У меня два дня саднило горло и ломило тело, но сильного жара не началось, и вскоре это прошло. Зябка слабела быстрее остальных. Когда я подошёл к ней утром, она схватила меня за запястье, подтянула ближе и долго держала, не пытаясь ни показать еду, ни отругать за уход. Потом отпустила и закрыла глаза.

Я мог остаться, носить воду, греть камни, давать пить тем, кто ещё глотал, и смотреть, кто сумеет пережить болезнь. За миллионы лет я делал это много раз. Иногда удавалось спасти нескольких. Иногда только продлевал умирание на день или два.

На следующий рассвет я забрал оружие, меха, несколько металлических заготовок и одну из лучших шкур. Зябка ещё дышала, Щербатая кашляла возле детей. Я оставил им воду и всё мясо, которое не успели съесть, после чего ушёл один.

Кашель ещё долго доносился из-за спины, но я ни разу не вернулся проверить, кто выжил.

Часть III

Один я двигался быстрее группы, но зимой это преимущество быстро переставало радовать. Пока вокруг были люди, кто-то всегда замечал следы раньше, кто-то находил съедобные корни, кто-то первым слышал хищника. Теперь всё приходилось делать самому. Я шёл вдоль края леса, выбирал места, где снег был тоньше, и старался не задерживаться на открытых участках, когда ветер усиливался.

На третий день наткнулся на след медведя. Отпечатки были свежими и шли поперёк моего маршрута к скальному склону. Я остановился, проверил ветер и повернул в другую сторону. Я не собирался встречаться с ним, однако медведь вышел на мой след раньше, чем я успел уйти достаточно далеко. Он появился из-за кустов ниже по склону, когда я уже считал, что разошёлся с ним достаточно далеко. Крупный, тёмный, с мокрым от снега боком. Зверь тоже сначала остановился, поднял голову, несколько раз втянул воздух и шагнул ко мне. Я начал отступать, а он ускорился.