Рогатину я носил последние два года именно для таких случаев. Длинное древко, широкий металлический наконечник и крепкая поперечина не делали бой безопасным, но давали шанс остановить тяжёлое животное до того, как оно доберётся до тела. Я снял ремень сумки с плеча, бросил груз в снег и выбрал место между двумя камнями, где зверю было трудно обойти меня сбоку.

Медведь не бросился сразу: двигался рывками, останавливался, фыркал и качал головой. Возможно, хотел только прогнать меня от чего-то, что находилось выше. Я продолжал отходить, пока пятка не упёрлась в камень. Дальше начинался крутой спуск, на котором я не успел бы развернуться и убежать.

Когда медведь поднялся на задние лапы, я выставил рогатину и опустил конец древка к земле. Животное оказалось выше, чем казалось на четырёх лапах. Оно сделало два шага и ударило передней лапой. Наконечник прошёл сбоку в грудь, древко выгнулось, поперечина упёрлась в шерсть и кожу. Меня отбросило назад вместе с рогатиной. Один из камней сорвался под ногой, я ударился плечом и едва не выпустил древко.

Медведь взревел, отступил и снова навалился. На этот раз поперечина удержала его дальше от меня. Когти прошли по верхнему слою шкуры на груди, прорвали его и зацепились за металлическую пластину. Удар всё равно выбил воздух. Я упал на спину, продолжая держать древко обеими руками.

Зверь дёрнул головой, пытаясь освободиться. Наконечник вышел вместе с кровью. Я перекатился за камень и поднялся раньше, чем он развернулся. Второй удар пришёлся ниже первого. Медведь захрипел, ударил лапой по древку и сломал его возле середины. В руках у меня осталась короткая часть с наконечником.

Я выхватил гладиус только тогда, когда зверь снова пошёл на меня: коротким клинком можно было работать почти вплотную. Медведь ударил меня в плечо, когти прошли мимо края шлема и рассекли кожу возле шеи. Я успел всадить клинок снизу за переднюю лапу и сразу отступил. Зверь сделал ещё несколько тяжёлых шагов, потом опустился на передние лапы, завалился набок и начал царапать снег, будто пытался подтянуть его под себя. Я не подходил, пока движения не стали редкими. Только потом добил его копейным наконечником, привязанным к обломку древка.

Плечо болело так, что правой рукой несколько часов было трудно поднять даже нож. Под шкурой разрастался синяк, возле шеи текла кровь. Без защиты первый же удар мог разорвать грудь или шею; даже через несколько слоёв кожи я ещё несколько дней не мог нормально двигать плечом.

Шкуру я начал снимать на следующий день, когда смог нормально двигать рукой. Она была тяжёлой, жирной и сырой. Целиком унести её вместе с металлом было невозможно, поэтому я снял лучшие участки, мясо нарезал тонкими полосами и часть оставил на холоде. Пока работал, несколько раз замечал человеческие следы. Они подходили к месту, где лежал медведь, и уходили обратно.

На третий день появились люди. Сначала я увидел двух мужчин. Один был почти такого же роста, как я, но гораздо шире, с короткой шеей и длинными спутанными волосами на плечах. Для себя я назвал его Бугром. Второй, Скошенный, получил кличку из-за старой травмы: левая сторона лица была ниже правой, а рот при жевании постоянно тянуло вбок. Они остановились далеко от туши и несколько минут следили за мной.

Потом из леса вышли женщины с детьми; всего людей оказалось больше двадцати. Бугор сразу двинулся вперёд, остальные мужчины разошлись шире. Я не хотел новой драки и отступил от медведя, показывая, что мясо мне не нужно. Бугор подошёл к туше, понюхал, заметил разрезы и мою окровавленную одежду, а затем долго смотрел на оружие.

Медведь быстро перестал его интересовать: он протянул руку к гладиусу, но я отвёл его кисть. Бугор повторил попытку, уже быстрее. Когда я снова не дал коснуться ножен, он ударил меня ладонью в лицо.

Удар был сильным, но после медведя впечатлить меня оказалось трудно. Я оттолкнул его, и Бугор заревел, поднял тяжёлую палку и пошёл вперёд. Остальные мужчины тут же заголосили, женщины сбились плотнее вокруг детей.

Я мог убить его копьём раньше, чем он приблизился бы на два шага, но делать этого не стал. Бугор был главным самцом, а я ещё не знал, как отреагирует группа на его смерть. Когда палка пошла сверху, я принял удар на усиленное предплечье, шагнул внутрь и ударил его рукоятью гладиуса под подбородок. Бугор пошатнулся, а второй удар пришёлся в живот. Бугор согнулся, я подсек его ногу и прижал лицом к земле.

Он продолжал дёргаться, пока я не прижал лезвие к коже под челюстью. Бугор замер, и только после этого я отпустил его и отошёл.

Пока мужчины ещё смотрели на Бугра, крупная женщина с широкими ладонями, которую я назвал Ладной, подошла ко мне, понюхала плечо и потрогала металлическую пластину под порванной шкурой. Потом взяла кусок медвежьего мяса, который я отрезал раньше, и села рядом. За ней приблизилась маленькая Курносая с ребёнком на бедре. Ещё две женщины остались возле Бугра, но на ночь легли уже ближе ко мне.

К утру Бугор уже снова пытался вернуть прежнее положение. Подошёл сзади, когда я чинил рогатину, и ударил камнем по шлему. В ушах зазвенело, шея резко согнулась, но кость выдержала. Я развернулся, схватил его за запястье и несколько раз ударил лицом о землю. После этого Бугор три дня держался подальше.

Другие мужчины оказались упорнее: Скошенный нападал только тогда, когда видел преимущество. Один раз бросил камень из кустов, другой попытался толкнуть меня со склона. Молодой самец, которого я назвал Пружиной за манеру постоянно подпрыгивать на носках перед дракой, нападал открыто; после каждого поражения несколько секунд сидел на земле, моргал и поглядывал на меня, а через день повторял попытку. Опаснее остальных оказался Молчун: он редко участвовал в криках и не подходил первым, зато однажды дождался, когда я засну, и попытался разбить мне голову тяжёлой галькой. Ладная заметила его движение раньше меня и ударила палкой по руке. Я проснулся от шума и едва успел откатиться.

После этой попытки я ещё несколько месяцев не снимал шлем даже на ночь. Самки действительно приняли меня как нового главного самца. Когда я возвращался с мясом, они держались рядом. После двух пустых охот Ладная демонстративно села возле Бугра и позволила ему отобрать у меня небольшой кусок, хотя раньше сама ударила бы его за такую попытку. Я посмотрел на неё, она спокойно встретила взгляд и продолжила есть.

В первый же вечер я развёл огонь и ждал той же паники, что видел раньше. Женщины отступили, дети спрятались за ними, мужчины напряглись, но никто не убежал. Бугор даже остался сидеть на месте. Когда сухое полено треснуло и искра вылетела ему на ногу, он вскочил с таким криком, будто его укусили. До конца вечера взрослые держались от костра в двух-трёх шагах и подходили только за готовым мясом.

Я несколько раз оставлял рядом сухие ветки и показывал, что их нужно подкладывать. Ладная однажды взяла ветку, протянула к огню и бросила, когда пламя коснулось конца. Бугор вообще не пытался, а Пружина хотел ткнуть костёр палкой, получил искру на кисть и после этого обходил горящие ветви широким кругом.

Зато медвежья шкура вызвала интерес, которого я не видел ни к огню, ни к рубилу. Я растянул её на земле, начал срезать жир и остатки мяса. Бугор сел напротив и следил за каждым движением. Скошенный подошёл с другого края и потрогал густой мех. Вскоре оба уже тянули шкуру на себя.

Я ударил по их рукам и продолжил работать. Они отступили, но ненадолго. Когда я отошёл за водой, началась драка. Бугор схватил шкуру первым, Скошенный вцепился в край, Пружина попытался вырвать кусок с другой стороны. Ещё немного — и трое уже катались по снегу, били друг друга кулаками и всё равно не выпускали мех. Ладная с двумя женщинами стащила шкуру в сторону, пока мужчины продолжали драться уже без неё.

Когда мужчины наконец разошлись, Ладная забрала шкуру к себе, накинула край на плечи и несколько раз посмотрела то на мех, то на мою одежду. Утром она сама принесла мне каменный скребок и положила рядом со шкурой.