Я показал Ладной, как снимать остатки мяса каменным скребком. Она долго работала, потому что хотела оставить шкуру себе. Курносая вскоре села рядом и стала повторять её движения. Когда мясо было снято, обе решили, что работа закончена, и потащили шкуру к детям. Я вернул её, растянул и показал следующий этап. Через некоторое время Курносая ушла за едой, Ладная отвлеклась на драку возле туши, и продолжать пришлось мне. На следующий день они снова охотно взялись за уже понятную часть работы, но весь порядок действий без подсказки не удерживали.
Мне было около пятнадцати, когда я окончательно перестал рассчитывать на взрослых. Не очередная драка и не особенно глупая ошибка подтолкнули меня к этому: однажды я увидел, как маленькая девочка сама подтолкнула сухую ветку обратно в костёр. Несколько дней до этого она наблюдала, как я поддерживаю пламя. Ветка выгорела посередине и упала наружу. Девочка сначала отскочила вместе с остальными детьми, потом вернулась, взяла длинную палку и осторожно толкнула горячий конец обратно. Искры поднялись вверх, девочка зажмурилась, но не убежала.
Я уже называл её про себя Искрой. Рядом сидел мальчик по кличке Ухо. Он был худым, с большими ушами и неприятной привычкой повторять любой услышанный звук. Взрослые иногда били его за это, особенно когда он точно копировал чей-то испуганный крик. Мне эта способность показалась полезнее большинства качеств местных мужчин. Третьим был Крепыш — невысокий даже для своей группы мальчик с широкой грудью, который почти никогда не бросал начатую игру, пока не получал желаемого. Четвёртая, Липка, постоянно держалась рядом с другими детьми и первой лезла разнимать их, когда драка становилась серьёзной. Она могла через минуту сама отнять у одного кусок еды, но не терпела, когда трое били одного.
С этих четверых я и начал, выбрав первым словом огонь. Я произнёс старое «айяйии» и показал на пламя. Ухо повторил почти точно. Искра засмеялась, повторила за ним и ткнула палкой в костёр, а Крепыш сумел произнести только начало. Липка вообще сначала решила, что звук относится к моей палке. На следующий день мы повторили упражнение, а затем возвращались к нему снова и снова.
Через неделю Ухо уже произносил слово, увидев огонь раньше меня. Через две Искра использовала его, когда просила дать горящую ветку. Я добавил воду, мясо, дерево, камень, руку, ногу, мать, ребёнка, идти, дать, нельзя. Не пытался сразу восстановить весь язык. Сначала им требовалось понять сам принцип: устойчивый звук может означать одно и то же завтра, через неделю и у другого человека.
Взрослые смотрели на занятия без интереса. Иногда Бугор подходил, повторял смешной звук и смеялся, когда дети отвечали. Пружина однажды выучил название мяса, потому что решил, что после этого я буду давать ему кусок. Вскоре снова обозначал еду старым требовательным криком. Ладная запомнила несколько слов, связанных с детьми и огнём, но пользовалась ими только со мной.
Через несколько месяцев я мог сказать Уху взять сухую ветку и положить рядом с огнём, а не показывать каждое действие рукой. Искра научилась отличать «принеси» от «дай». Крепыш первым понял обозначение завтрашнего действия, хотя несколько раз путал его со скорым возвращением. Липка первой начала использовать имена. До этого момента настоящих имён у них не было. Взрослые узнавали друг друга по голосу, запаху, лицу и положению в группе, но отдельного устойчивого имени для каждого я ни разу не услышал. Мои клички существовали только у меня в голове. Теперь детям понадобилось различать друг друга в речи.
Имена не появились в один день. Я вернул старый эргастерский принцип: имя должно было обозначать заметную черту внешности или поведения. Дети быстро поняли игру и начали предлагать сочетания сами. Одни держались несколько дней, другие исчезали после первой же насмешки, а удачные постепенно закреплялись.
Ухо, который лучше всех слушал объяснения и первым стал сопровождать меня на охоте, со временем получил имя Эфу-у — Ухо-Охотник. Искра постоянно вертелась возле костра и быстрее остальных бегала за выпавшими углями, поэтому её стали звать Тикайятоп — Искра-Нога. Крепыш вырос в упорного охотника, продолжавшего преследование тогда, когда остальные уже хотели остановиться, и закрепилось имя Тумтумфу-у — Сердце-Охотник. Липка чаще всех помогала другим с работой и первой протягивала руку отставшему, поэтому стала Хумуна — Друг-Рука. К этому времени дети уже пользовались именами в обычной речи и сами меняли их, если человек надолго становился другим.
Я продолжал учить их тому, что считал необходимым. Тикайятоп первой научилась спокойно подбрасывать дрова, даже когда из костра летели искры. Эфу-у лучше всех запоминал последовательность добычи огня и уже через год мог получить тлеющий трут без моей помощи. Тумтумфу-у больше всего интересовали копья, а Хумуна быстро поняла, как жарить мясо так, чтобы не обугливать снаружи и не оставлять сырым внутри.
По вечерам дети всё чаще разговаривали между собой без меня. Сначала это были короткие фразы. Потом они начали рассказывать друг другу, где нашли след, кто упал в воду, почему Бугор опять ходит с разбитой губой. Эргастерский язык возвращался не в точности таким, каким я помнил его. Они сокращали некоторые звуки, меняли жесты, придумывали собственные привычные сочетания. Я не исправлял всё подряд: если они понимали друг друга, исправлять произношение не требовалось.
В один из вечеров я сидел у костра и слушал, как Эфу-у объясняет Тумтумфу-у завтрашний маршрут к следам лошадей. Он ошибся в направлении, Хумуна его поправила, и несколько минут они спорили, показывая руками склон и ручей, пока не договорились. Я не вмешивался, а утром взял всех четверых с собой.
Первая совместная охота едва не закончилась так же, как охоты взрослых. Мы нашли небольшое стадо лошадей на открытом склоне. Я заранее показал, где останется Тикайятоп, куда пойдут Эфу-у и Хумуна и когда Тумтумфу-у должен подняться из низины. Они выслушали, повторили план своими словами и разошлись.
Через полчаса Тикайятоп увидела животных ближе, чем ожидала, и сорвалась с места раньше времени. Две лошади сразу ушли в сторону. Эфу-у закричал ей остановиться, чем вспугнул остальных. Тумтумфу-у выскочил из низины и бросил копьё слишком далеко. Через несколько секунд стадо ушло в сторону, и продолжать преследование уже не имело смысла.
Вскоре все четверо снова собрались возле меня. Никто не погнался за первой попавшейся лошадью. Тикайятоп оправдывалась, Эфу-у показывал направление ветра, Тумтумфу-у сердито повторял, что вышел только потому, что услышал крик. Хумуна несколько раз перебила остальных и заставила Тикайятоп показать, где именно она увидела животных.
Я слушал и почти не вмешивался. Охоту они испортили, но впервые после неудачи рядом со мной не было ни драки, ни бессмысленной погони: четверо пытались понять, что сделали неправильно.
Через два дня мы попробовали снова. На этот раз Тикайятоп дождалась условленного сигнала. Эфу-у и Хумуна обошли стадо дальше, чем требовалось, зато не спугнули его. Тумтумфу-у поднялся вовремя, и молодая лошадь повернула туда, где я ждал с копьём. Наконечник вошёл под лопатку; животное пробежало ещё несколько десятков шагов и упало.
Когда мы вернулись с мясом, взрослые окружили добычу. Бугор первым схватил крупный кусок, хотя в охоте не участвовал. Тумтумфу-у попытался оттолкнуть его и получил удар в лицо. Я встал между ними, но вмешиваться пришлось ещё дважды. Эфу-у не стал кричать: взял свою долю и отошёл к детям, а вскоре остальные ученики сделали то же самое.
С того дня они всё чаще ели отдельно. Я не приказывал им отделяться; им было проще сидеть вместе: они могли разговаривать, распределять еду и не ждать, пока взрослый мужчина решит забрать понравившийся кусок. Самкам это сначала не мешало. Ладная иногда приносила им корни, Курносая оставляла возле Хумуны младшего ребёнка, если уходила далеко. Мужчины реагировали хуже: Пружина первым напал на Эфу-у без меня рядом. Тот вернулся с рассечённой губой и синяком под глазом, но не убежал к матери и не спрятался. Он позвал Тумтумфу-у и Хумуну, дождался Тикайятоп, после чего четверо подошли к Пружине вместе. Они не пытались его убить: окружили, сбили с ног и отобрали камень. Пружина метался между ними, не понимая, почему каждый раз, когда он бросался на одного, двое других оказывались сбоку.
