До этого она много лет удерживала меня от опасных мест. После смерти Липкой это впервые стало моей постоянной обязанностью.

Массивных соседей мы снова встретили вскоре после этого. За годы у них сменились дети. Те, кого я помнил маленькими, стали подростками, возле самок висели новые младенцы. Самих взрослых всё ещё было столько, что точный счёт не имел смысла. Они по-прежнему подолгу выкапывали и пережёвывали жёсткую растительную пищу, на которую наши обычно тратили меньше времени, поэтому кормиться рядом с ними было проще, чем рядом с людьми.

Недалеко появились длинноногие люди. Их было около десятка взрослых, почти все с камнем или палками. Они не прятались и некоторое время шли в сторону многочисленной группы.

Несколько крупных самцов соседей поднялись одновременно. К ним подошли ещё взрослые. Дети сместились внутрь, после чего длинноногие остановились. Постояли, посмотрели и ушли в сторону.

Никакого сложного оружия у массивных соседей я не видел. Один держал обычный камень, другой толстую ветку. Длинноногие не стали проверять, что произойдёт, если к ним одновременно двинутся десятки взрослых. В нашей группе к этому времени даже собрать вокруг себя столько тел было невозможно.

3.

Рваноухая к этому времени была беременна. Роды начались ночью и затянулись; по положению ребёнка я быстро разобрался, что всё идёт плохо, но помочь мог совсем немного. Я пытался изменить положение и помогал настолько, насколько позволяло строение тела, но безопасно исправить всё руками и без инструментов не получалось. Малыш родился без дыхания.

Рваноухая после этого не восстановилась. Кровотечение продолжалось, она слабела на глазах. К вечеру уже не могла сидеть, ночью перестала реагировать. Утром её место возле остальных самок осталось пустым.

Её тело съели без отдельного события. Я не забрал череп: пришлось уходить раньше, чем закончили, потому что неподалёку появились следы людей.

За всю мою жизнь Шрам десятки раз первым находил кошку в траве, чужие следы у воды или движение в кустах. В тот день он переворачивал камни возле сухого склона и искал мелкую пищу, когда резко вскрикнул и отскочил, прижав руку к груди. Из-под камня быстро ушла змея. След укуса был на кисти.

Я не разрезал рану и не пытался высасывать яд. Ограничил движение руки, заставил Шрама лечь, давал воду. Он сопротивлялся, потом слабость сама удержала его на месте. Через несколько часов движения стали неловкими. Дыхание стало тяжёлым, и к вечеру он почти не мог поднять голову.

Ночью Шрам умер, а вид змеи я так и не определил. Практическая разница была небольшой: средства, способного остановить действие яда, у меня всё равно не было.

Через несколько месяцев после смерти Шрама сильный ветер застал нас возле старых деревьев. Щербатый, бывший ребёнком в начале моей жизни, к тому времени вырос почти до взрослого размера. Мы уже уходили к камням, когда сверху раздался треск. Все рванули в разные стороны. Щербатый оказался под тяжёлой ветвью.

Вместе с Широкой и Локтем я смог приподнять ветвь достаточно, чтобы вытащить Щербатого. Снаружи повреждения выглядели не страшнее многих ран, которые люди переживали, но дыхание было слишком частым, а потом появилась кровь у рта. Он прожил до вечера. На следующий переход вышли уже без него.

Я всё чаще замечал, что обычные действия требуют другого распределения сил. Если двое уходили искать пищу, возле детей и слабых оставалось слишком мало взрослых. Если один заболевал, переносить его приходилось почти всем. Если хищник подходил с двух сторон, копий физически не хватало на весь край. Оружие оставалось тем же, но с каждым годом его держало всё меньше сородичей.

Длинноногие вытеснили нас от воды без единого удара. Я увидел их следы и дым от небольшого огня раньше остальных. Раньше ещё мог бы попробовать договориться. Теперь рядом со мной было шесть сородичей, и ставить их под угрозу ради проверки чужого настроения не имело смысла. Мы сразу ушли на длинный обход. Локоть сломал ногу на каменистом спуске во второй день.

Он поскользнулся на осыпи, ударился боком и сразу закричал. Голень была деформирована настолько, что ошибиться было невозможно.

Я сделал шину из двух палок, закрепил волокном и сначала решил, что мы всё равно доведём его до воды. В других жизнях приходилось переносить людей с переломами, и сама травма не означала смерть.

Первые часы Локоть двигался, опираясь на нас. Потом боль и отёк усилились. Широкая с Колючей поддерживали его с двух сторон, я нёс часть запасов. Мать шла сзади, пока скорость упала почти втрое.

К вечеру воды осталось мало. На следующий день я нашёл свежие человеческие следы, пересекавшие наш маршрут. Локоть уже почти не мог наступать на ногу.

Я пытался сделать простую волокушу, но тащить взрослого по камням оказалось тяжелее, чем поддерживать. Остальные быстро уставали и бросали ремни. Каждые несколько минут приходилось заново собирать всех возле Локтя. На третий день стало ясно, что до воды таким темпом мы не дойдём, а свежие человеческие следы уже пересекали наш путь.

Локоть сидел у камня и тяжело дышал. Когда остальные начали уходить, он попытался подняться, упал и закричал. Мать остановилась, Широкая тоже повернула назад. Я вернулся, поправил шину, положил рядом копьё, несколько корней и столько воды, сколько мог отдать, не оставив остальных без запаса. Локоть сразу потянулся ко мне, когда я поднялся.

Пришлось отвести Мать и Широкую почти силой. Локоть ещё раз попытался встать и снова упал. Его крики долго шли за нами по каменистому склону, потом стали тише и наконец исчезли. Возвращаться мы не могли: к вечеру нужно было добраться до воды, а на мягкой земле уже попадались новые следы людей. Дальше шли уже без Локтя. Что произошло с ним после нашего ухода, я не видел, и его череп мне не достался.

Крепыш пережил почти всех детей, родившихся после меня, и с каждым годом у меня оставалось всё меньше причин ждать его ранней смерти. К началу тяжёлого сухого сезона мальчик был активным, сильным и уже помогал Кривозубой искать корни. Потом пища стала исчезать быстрее, чем мы находили новые места.

Люди занимали лучшие участки у постоянной воды. Массивные соседи держались там, где их было много. Нам приходилось выбирать края, небольшие источники и кормовые места, которыми другие пользовались реже.

Я отдавал Крепышу самые питательные части из того, что находил. Разбивал кости ради мозга, выбирал жир, заставлял есть мягкие клубни. Кривозубая почти всё своё тоже отдавала сыну. Он всё равно худел.

Сначала Крепыш стал меньше бегать, затем начал отставать на переходах. Однажды утром он не захотел вставать и через несколько дней умер. Кривозубая держалась возле тела почти до вечера, потом сама первой начала есть. На следующий день она уже шла рядом с нами: оставаться у тела дольше означало самой лишиться пищи. Рядом теперь двигались всего пятеро.

Когда нас осталось пятеро, одна кошка всё ещё не решалась идти прямо на копья. Гиены в следующую тёмную ночь действовали иначе: ветер менялся, запах приходил поздно, а животные начали подходить с разных сторон. Я поставил Широкую с одной стороны, сам держал другую. Мать оставалась ближе к Кривозубой и Колючей.

Первая гиена получила копьём в морду и отскочила. Вторая не решилась приблизиться, а третью я заметил только по рывку Колючей.

Кривозубая оказалась между животным и остальными. Гиена схватила её за бедро и потянула. Мать ударила палкой, Колючая вцепилась в шерсть на спине зверя, я успел ткнуть копьём сбоку. От удара животное выпустило добычу. Кривозубая осталась жива, потому что в этот раз мы успели её отбить. Несколько лет назад после такого отступления хищника мы смогли бы закрыть раненую взрослыми со всех сторон.

Теперь три оставшиеся гиены продолжали подходить, потому что видели слабость. Нам пришлось ещё долго стоять вокруг раненой, прежде чем животные ушли.