Повторить получилось не сразу. Второй кусок льда был мутнее, а третий треснул ещё во время обработки. Но через некоторое время один из мужчин добился нового дымка уже без моих рук.

На следующий день огонь появился у соседней семейной ячейки. Через несколько дней ещё дальше по цепи.

Через пару недель я увидел костёр у людей, с которыми лично почти не общался. Один подросток гордо показывал другому, как держать лёд над трутом, и даже не посмотрел в мою сторону.

Меня это устраивало. В прошлых жизнях я уже видел, как быстро полезный приём перестаёт связываться с тем, кто показал его первым. Важно было другое: люди начали носить тлеющие угли между стоянками, засыпать их золой на ночь и передавать соседям, если собственный огонь гас. До весны я успел через взрослых показать и добывание огня трением. Получалось хуже, чем с хорошей ледяной линзой, зато способ не зависел от мороза и ясного солнца.

Проблема заключалась в том, что люди научились получать и сохранять огонь намного быстрее, чем безопасно с ним обращаться.

Первый большой пожар начался весной, когда снег уже сошёл и старая трава успела высохнуть.

Одна семейная ячейка оставила тлеющие ветви возле сухой прошлогодней травы. Ветер поднялся после полудня. Сначала загорелось небольшое пятно. Через несколько минут пламя уже распространялось по склону быстрее, чем взрослый успевал уходить от него.

Крик передавался по цепи так же, как сигнал о добыче, только теперь люди бежали не к одному месту, а от него. Женщины хватали детей и уводили их к каменистым участкам, мужчины пытались затаптывать край пламени и отступали, когда дым закрывал глаза. Ветром перебросило искры за узкую полосу голой земли, и загорелись кусты.

Бум-фу-у вернулся за оставленной связкой шкур и выскочил из дыма с обожжёнными волосами на правой руке. Другой мужчина не успел. Его нашли позже у каменистого ручья. Он ещё дышал, но кожа на спине и боку была обуглена так глубоко, что через два дня он умер.

Никто не связал его смерть со мной. Люди ругали тех, кто оставил огонь, били виновного мужчину, потом всё равно вечером разожгли новые костры.

После второго пожара следующей осенью вокруг стоянок уже начали вытаптывать траву. Не потому, что я объявил правило. Несколько семей увидели, что там, где вокруг огня была голая земля, пламя не уходило дальше, и начали повторять это без моих объяснений.

Так же распространялся обжиг деревянных наконечников. Я сунул палку в угли, дал поверхности потемнеть, потом соскрёб обугленный слой. Бум-фу-у посмотрел, попробовал на своём копье и через несколько дней делал это уже быстрее меня. Он начал учить другого мужчину, и через несколько дней тот уже обжигал копья самостоятельно.

С кожей пришлось дольше. Мне не хватало силы нормально растягивать большие шкуры, а химии, которую можно было бы воспроизвести из доступных материалов за один показ, окружающие всё равно бы не поняли. Я начал с простого: лучше очищать внутреннюю поверхность, дольше разминать кожу при сушке, использовать жир и дым, не оставлять мокрую шкуру сложенной. Хууу-аа заметила разницу раньше остальных. Через год её накидки всё ещё были грубыми, но уже не превращались в доску после первого дождя.

В то же время я сделал первую сумку. Первая сумка получилась плохо: кусок кожи я согнул, проколол острым отщепом и протянул через отверстия тонкую жилу. Отверстия вышли неровными, два порвались, ремень оказался слишком длинным и бил по ноге. Я всё равно носил сумку несколько дней, пока одна взрослая женщина не забрала её, распустила половину креплений и собрала заново. Её вариант оказался крепче моего.

После этого сумки начали появляться у других. Я использовал свою не только для еды.

На переходах мне попадались тяжёлые жёлтые крупинки и редкие мягкие блестящие куски, которые взрослые иногда подбирали, рассматривали и выбрасывали. Я не мог устраивать поисковые экспедиции и не собирался уходить от группы один. Просто отмечал места, куда нас приводил обычный маршрут, и забирал то, что видел под ногами или в размытых берегах.

Жёлтый металл встречался чаще белого. Иногда попадались зерна, где цвет был промежуточным. Я складывал их в сумку, а в нескольких гротах, где группа останавливалась по дороге, прятал в глубокие щели и заваливал камнем.

Хууу-аа однажды увидела, как я засовываю очередной блестящий кусок между камнями, вытащила его, покрутила перед глазами и показала вопрос.

Я объяснил настолько, насколько позволял язык: хороший камень, потом огонь, потом полезная вещь.

Она посмотрела на мягкий металл, который легко царапался камнем, и показала, что полезная вещь из него получится плохая.

Спорить с ней тогда было бессмысленно, потому что в тот момент мягкий металл действительно не давал никакой практической пользы.

Медь я тоже нашёл раньше, чем смог что-либо с ней сделать. Зеленоватые и тёмные минералы в камне выглядели знакомо. Я запомнил место и несколько раз возвращался туда вместе со взрослыми, когда маршрут проходил рядом. Оловянной руды я не видел.

До пяти лет металлургия оставалась только запасным планом. Всё изменилось, когда в одном из переходов группа вышла к россыпям чёрного стекловатого камня.

Сначала я заметил один осколок в ручье. Он был чёрным, с тусклой выветренной коркой, а свежий скол блестел. Я поднял его, ударил подходящим камнем и получил тонкую раковистую кромку.

От лёгкого касания кромка сразу разрезала кожу на пальце. Я долго смотрел на кровь, потом на склон выше ручья.

Выше по склону лежали другие куски того же чёрного материала. Через несколько десятков шагов их стало больше. Некоторые были размером с кулак, другие крупнее головы ребёнка. Взрослые раньше использовали отдельные чёрные камни, но не выделяли их среди остальных: внешняя корка скрывала качество, а неудачный кусок с включениями ломался хуже хорошего обычного камня.

Я начал отбирать плотные блоки и показывать, под каким углом бить. Бум-фу-у быстро понял, зачем я это делаю.

Бум-фу-у взял первый длинный острый скол, провёл им по полосе сырой кожи и разрезал её одним движением там, где обычным отщепом пришлось бы пилить. Потом посмотрел на меня, забрал второй кусок и сел раскалывать сам.

Взрослые снова быстро обогнали меня. У меня были знания, но их кисти были сильнее, точнее и привычнее к ударной работе. Через сезон несколько мужчин и женщин делали хорошие пластины лучше, чем я в пятилетнем теле.

Меня это устраивало: взрослые должны были уметь работать без меня, а найденная раньше медь могла подождать.

Без олова она не давала такого преимущества, ради которого стоило строить печи, добывать руду, жечь огромное количество топлива и объяснять десятки операций. Чёрный камень уже давал режущую кромку, которой мне хватало для большинства нужных вещей.

Я впервые за эту жизнь позволил себе просто сидеть у ручья и улыбаться тому, насколько удачно нам попался маршрут.

Часть II

Копьёмёталку я не показывал ещё почти два года. Причина была не в осторожности. Люди только начали нормально использовать новые каменные кромки, а составное оружие требовало сразу нескольких новых операций. Сначала я добился того, чтобы короткие тонкие пластины вставляли в расщеплённый конец древка и стягивали сухожилием. Первые крепления разваливались после удара. Потом женщины, которые лучше мужчин работали с жилами и кожей, начали затягивать их аккуратнее. Смола и другие доступные клеящие смеси появились позже, когда мне уже хватало рук и терпения самому заниматься подготовкой.

К семи годам у нескольких десятков охотников были каменные наконечники. Они всё ещё предпочитали подойти ближе и ударить привычным способом. Длинное копьё давало чувство контроля: зверь перед тобой, оружие в руках, движение понятно. Мой первый короткий дротик с отдельной метательной планкой большинство взрослых приняло за детскую игрушку.

Бум-фу-у тоже считал лишнюю планку бесполезной и не скрывал своего отношения.