Через несколько сезонов пригодилась другая вещь, которой я пользовался ещё в телах, гораздо меньше похожих на человеческие.

Группа нашла молодого крупного быка, погибшего после драки с другим самцом. Зверь лежал на боку возле кустов, брюхо ещё не успело раздуться, кровь на земле оставалась влажной. Мяса было больше, чем люди могли съесть до ночи, а вдали уже несколько раз прозвучали хриплые крики гиен.

Люди начали отрезать лучшие куски и уносить в руках. Я снял большой участок шкуры, прорезал отверстия, продел через них ремни и сложил внутрь мясо. Конструкция была знакомой и настолько простой, что объяснять почти ничего не пришлось. Два человека могли поднять заполненный мешок. Потом я уменьшил размеры, добавил ремни через плечи и стал распределять груз так, чтобы он меньше бил по спине во время ходьбы.

За несколько лет кожаные переноски стали обычными прежде всего потому, что давали немедленную выгоду. Их шили плохо, ремни часто рвались, люди не любили тратить время на ровные отверстия, но теперь после крупной добычи мы оставляли хищникам заметно меньше мяса.

2

К началу подросткового возраста мне стало проще работать с камнем. Нынешние кисти были сильнее, движения точнее, чем в телах большинства прежних форм. Местные взрослые всё ещё били по гальке так, как учили их родители: несколько ударов, удобный острый край, дальше камень использовали до тех пор, пока он не становился бесполезным. Я понимал геометрию раскалывания гораздо лучше и мог выбирать площадку, угол и направление следующего удара.

Сначала я сделал себе нормальное составное копьё и рогатину, затем несколько лёгких дротиков и копьёмёталку.

Один мой близкий родственник наблюдал за этим чаще остальных. В моей внутренней речи его имя давно стало Лопоухим Кабаном: он был тяжелее большинства ровесников, уши заметно оттопыривались, а в конфликте он почти всегда шёл прямо на противника, даже когда обход был безопаснее. Настоящее имя звучало как Урукк, и дальше я называл его только так.

Копьёмёталку Урукк сначала счёл бесполезной. Он взял её, несколько раз повертел, попытался использовать как короткую дубинку и вернул мне с таким выражением лица, будто только что окончательно доказал мою ошибку.

Спорить я не стал, а через несколько дней мы подошли к группе небольших лошадей на открытом участке. Охотники пытались подползти ближе за низкими кустами, но ветер изменился, и животные начали уходить раньше, чем взрослые успели бросить обычные копья. Я поднялся, вложил дротик в упор копьёмёталки и бросил.

Попал плохо, ближе к крупу, но с расстояния, на котором никто из наших вообще не рассчитывал ранить зверя. Лошадь сорвалась в бег вместе со стадом. Мы шли по крови почти до вечера, нашли её ослабевшей возле каменистой низины и добили обычными копьями.

Урукк после разделки подошёл ко мне с моей копьёмёталкой в руке и не вернул её. Вместо этого принёс два подходящих прямых древка. Он не просил объяснить принцип рычага. Ему было нужно оружие, которое уже один раз дало мясо.

Первый дротик Урукка улетел почти вверх и упал недалеко от его ног, второй он бросил дальше, а через несколько недель уже попадал в крупную цель с приемлемой дистанции. Остальные взрослые начали требовать то же самое после него.

С защитой из шкур получилось ещё проще. После охоты на крупного оленя один мужчина вернулся с глубокими порезами на предплечье и боку. Несколько слоёв плотной кожи на этих местах не делали тело неуязвимым, зато уменьшали последствия когтей, зубов и скользящих ударов камнем. Я стал укреплять плечи, предплечья, грудь и верхнюю часть бедра. Урукк первым согласился носить дополнительную кожу постоянно, потому что уже получил достаточно ран, чтобы ценить разницу.

К тому времени я почти перестал быть для взрослых странным ребёнком. Они не выполняли всё, что я говорил, и могли отобрать найденное мясо, ударить в споре или проигнорировать совет. Но после каждой удачной охоты становилось проще заставить их потратить время на новую обмотку, хороший наконечник или ремонт ремня.

Именно поэтому история с гиенами закончилась особенно неприятно. Мы возвращались с крупной туши, разделанной далеко от места ночёвки: каждый взрослый нёс мясо, несколько подростков тащили меньшие мешки. Урукк шёл сзади, потому что его ремень начал распускаться и один груз постоянно сползал на бок.

Первый хриплый смех прозвучал слева, и люди сразу ускорились. Я увидел двух гиен между кустами и ещё одну дальше. Они не бросались на группу, пока мы двигались плотнее. Потом ремень Урукка окончательно лопнул. Мешок упал, мясо вывалилось на землю.

Урукк не оставил мешок, присел и начал собирать куски, чего гиенам оказалось достаточно: одна пошла ближе, Урукк поднял копьё, а другая появилась с противоположной стороны. Пока он отступал к нам, третья обошла сзади.

Крик Урукка заставил всех развернуться. Он уже не мог просто бежать: одна гиена сделала короткий бросок, получила остриём по морде и отскочила, а вторая подошла сбоку. Он повернул копьё, и в этот момент первая ударила снова.

Урукк упал на колено, и зверь схватил его за кожаную защиту на плече и рванул. Несколько слоёв кожи выдержали первые секунды, но ремень лопнул. Я видел зубы совсем рядом с его шеей.

До него было слишком далеко для надёжного броска. Даже хороший дротик мог попасть в Урукка. Остальные тоже не решались бросать через движущихся зверей.

Я сорвал с плеча свой мешок, вытащил большой кусок мяса и швырнул в сторону первой гиены. Она не отреагировала, поэтому второй кусок упал почти под ноги другой. Та дёрнулась, понюхала и схватила мясо; третья сразу пошла к ней, поэтому я бросил ещё один кусок. Люди рядом поняли мой замысел только тогда, когда я начал выдёргивать мясо из их мешков.

Один мужчина попытался удержать свой груз. Я ударил его по руке, вытащил кусок и бросил дальше от Урукка.

После следующего броска переключилась и первая гиена: она отпустила разорванную защиту, подняла голову и пошла к мясу. Урукк попытался встать, но одна нога не держала. Двое мужчин добежали до него, подхватили под руки и потащили.

Я продолжал бросать еду, пока расстояние не стало достаточным. За нами осталось почти всё мясо из трёх самых тяжёлых мешков и часть ещё двух. Гиены за нами не пошли, потому что на земле осталось достаточно мяса.

Урукка принесли к месту ночёвки с укусами на бедре и плече. Одежда на нём была разорвана, многослойная кожа на груди держалась на одном ремне. Раны выглядели страшно, но ни одна не открывала грудную клетку или крупный сосуд. Без защиты он, вероятно, не дожил бы до вечера.

Пока женщины промывали кровь, остальные разгружали мешки, и только тогда стало видно, сколько еды мы потеряли.

Несколько взрослых начали кричать на меня одновременно. Я попытался показать на живого Урукка, затем на гиен и на пустые мешки, но никого это не интересовало. Первый удар пришёлся в плечо. Второй мужчина толкнул меня так, что я упал. Женщина, дети которой рассчитывали на мясо, ударила ногой по боку.

Защититься я мог: к этому возрасту у меня уже было хорошее оружие, а несколько человек считали меня полезным. Но если бы я поднял копьё против собственной группы из-за понятного им наказания, всё стало бы хуже. Поэтому я закрывал голову и ждал, пока взрослые устанут.

Урукк сидел у шкуры, на которой ему перевязывали бедро. Он смотрел на драку несколько секунд. Потом оттолкнул руку женщины, которая держала повязку, с трудом поднялся и дохромал до меня.

Я ожидал, что он хотя бы попробует остановить остальных, но Урукк ударил меня кулаком в плечо.

Сильно ударить из-за ран он не мог, но ему и не требовалось. Потом он показал на себя, на гиен, коснулся моей груди ладонью в знаке близкого своего человека. Следом указал на пустые мешки и ударил меня ещё раз.

В его голове две вещи не противоречили друг другу: я спас ему жизнь и одновременно выбросил еду всей группы. За спасение он будет помнить долг, а за потерянное мясо меня следовало наказать вместе со всеми.