Первый угрожающий крик раздался со стороны наших мужчин, а похожая группа ответила почти сразу, но кричала не нам. Её взрослые развернулись к широколицым чужакам. Один поднял палку над головой, другой начал бросать камни перед их ногами. Наши мужчины поддержали их без всякой договорённости. Расстояние быстро сократилось, и камни полетели уже по людям.
Широколицые сначала ответили, один наш мужчина получил удар в плечо, но затем к ним приблизились сразу с двух сторон, и они отошли. Более лёгкая группа ушла ещё раньше, не пытаясь проверить, готовы ли две похожие группы перейти от криков к настоящей драке.
Когда чужие скрылись, никто из наших не подошёл обнимать временных помощников. Мужчины продолжали держать палки и камни в руках. Между группами оставалось достаточно места, чтобы при первом движении снова начать угрожать уже друг другу.
Именно тогда земля слабо дрогнула ещё раз, и я наконец вспомнил прежнюю жизнь. Я уже умирал примерно в этих местах.
Не на этом самом участке и, вероятно, не в этой долине до последнего изгиба, но достаточно близко. В той жизни я был взрослым мужчиной. Первые толчки тогда тоже не показались чем-то особенным. Потом животные начали уходить из привычных мест. Стада спускались по долинам не в свой сезон, птицы поднимались большими группами, несколько дней стоял странный запах.
Дальше землю начало трясти чаще. Я помнил густой пепел, который забивал рот и нос, красноватое свечение ночью и то, как поток раскалённого камня медленно заполнял низину, а люди всё ещё пытались спорить с соседней группой за проход между склонами. Мы ушли от первого потока и попали под новый пепел. Несколько детей задохнулись раньше взрослых. Я прожил ещё меньше суток.
В других жизнях я видел эти места позже. Однажды здесь было намного больше голого тёмного камня и гораздо меньше почвы. Ещё через огромное число поколений растительность вернулась, а вслед за ней появились новые группы: одни оставались, другие уходили дальше на север, запад или восток. Я сам рождался среди людей, которые проходили через этот широкий район и через несколько лет оказывались далеко отсюда.
Никакого единственного перехода через эти места не было. Разные группы приходили сюда в разное время, уходили в разных направлениях, исчезали и появлялись снова.
Нынешняя жизнь была ещё одним таким возвращением людей в этот район. Похожая группа держалась рядом около трёх недель. Мы ночевали отдельно, но несколько раз охотились на одних животных, подбирали остатки возле одних туш и дважды едва не подрались из-за хорошего места у воды. Постепенно взрослые начали подходить ближе. Женщины обеих групп знали некоторые лица, а один старый мужчина оказался родственником женщины, жившей с нами.
Перед тем как чужие ушли на запад, две молодые женщины поменяли группы без какой-либо церемонии. Одна долго держалась возле своей матери, потом всё-таки подошла к нашим женщинам; в обратную сторону ушла наша молодая женщина. Мужчины с обеих сторон следили, чтобы никто не передумал после того, как женщина уже оказалась у чужих.
Пришедшая к нам женщина сначала спала отдельно от основной массы людей и дёргалась от каждого приближавшегося мужчины, но через несколько дней напряжение ослабло. Через несколько недель она уже участвовала в драке женщин за найденную падаль на стороне тех, с кем жила теперь.
Меня больше интересовало происхождение пришедшей женщины. Я расспрашивал мать, старых женщин и саму пришедшую настолько, насколько позволял язык. Выяснилось, что её мать тоже родилась не в той группе. Ещё раньше одна женщина из нашей нынешней группы ушла к людям, от которых потом происходила мать новой женщины. Через несколько переходов потомок той женщины снова оказался в нашей группе.
Я попробовал расспросить ещё о двух соседних группах и получил примерно то же самое. Женщины переходили, дети росли, группы расходились, потом снова менялись женщинами. Казалось, что каждый такой переход приносит неродственного человека, но через несколько поколений потомки тех же семей просто возвращались друг к другу.
Через несколько месяцев я увидел ту же проблему с другой стороны, когда мы подошли к реке одновременно с чужой группой на противоположном берегу. Река была неширокой, но течение после дождей оставалось сильным, поэтому никто не собирался немедленно лезть в воду. Люди выстроились вдоль берега, женщины увели детей чуть назад, а мужчины подняли палки и камни.
Чужие выглядели очень иначе: лица у большинства были шире, челюсти массивнее, а один взрослый мужчина имел особенно тяжёлую нижнюю часть лица. Но первый его крик я понял без труда.
Он требовал, чтобы мы ушли. Наш взрослый ответил практически тем же. Чужой показал на воду, потом на нас, стиснул зубы и поднял камень. Наш мужчина повторил угрозу своим произношением. Несколько молодых с обеих сторон начали добавлять ругань. Если закрыть глаза, можно было решить, что спорят две части одной большой группы.
Я смотрел не только на язык. У чужих были такие же грубые отщепы, полученные несколькими ударами по камню. Один мужчина держал тяжёлый чоппер. Копья оставались обычными заострёнными палками. Женщина несла ребёнка тем же способом, каким носила младшего моя мать. Когда над рекой раздался крик крупной птицы, дети с обеих сторон одновременно посмотрели вверх, а взрослые почти одинаково проверили ближайшие кусты.
У одного молодого чужака нога была заметно искривлена ниже колена. Двое взрослых рядом с ним имели почти одинаковые лица и, судя по тому, как держались возле одной старой женщины, вполне могли быть братьями. Детей у группы было меньше, чем я ожидал при таком количестве взрослых женщин. Один младенец лежал у матери слишком неподвижно и даже после общего крика почти не шевелился.
Я не мог поставить диагноз людям на другом берегу и тем более доказать, что их проблемы происходят от близкого родства. Но совпадения были слишком знакомыми: та же речь, такие же каменные орудия и способы добывать еду, а рядом, похоже, снова жило слишком много близких родственников.
При этом лица у них отличались от наших очень сильно. Мужчина напротив снова поднял камень, наши ответили тем же, и ещё несколько минут обе стороны демонстрировали готовность драться, потом чужие начали уходить вдоль реки. Никто из наших не попытался их остановить и никто не сожалел, что мы не поговорили дольше.
Для моей группы на другом берегу были чужие, и никаких дополнительных объяснений окружающим не требовалось.
После землетрясения наша группа уже не вернулась к старому навесу. Мы несколько раз меняли места ночёвки, пока взрослые не выбрали участок возле воды, где рядом были открытые пространства, кустарник и камни, пригодные для грубой обработки. Жить там оказалось удобнее, но одна из травм, полученных во время обвала, быстро превратилась в постоянную проблему.
Одному взрослому мужчине повредило таз и верхнюю часть бедра. Сначала он ещё передвигался, опираясь на палку и плечо родственника, потом боль усилилась. Через несколько недель мужчина уже не мог самостоятельно спуститься к воде и большую часть дня лежал возле навеса. Его поили из сложенных листьев и небольших кожаных мешков, но вода проливалась, а носить её приходилось часто.
К тому времени мне было около девяти лет. Сил взрослого ещё не было, зато кисти уже позволяли нормально работать с глиной. Я нашёл подходящий пласт в обрыве возле воды, выбрал массу без крупных камней, промял её и сделал небольшой толстостенный сосуд.
Керамику я знал слишком хорошо, чтобы учиться ей заново. Ограничивали меня только местная глина, простейший обжиг и детские руки. Через несколько дней раненый пил из обожжённого сосуда воду, которую прежде приходилось приносить несколькими ходками.
Окружающим были безразличны мои знания о глине. Они увидели вещь, в которой вода не вытекала, и этого хватило. Сначала сосуд носила женщина, ухаживавшая за раненым. Потом ещё две попросили такие же. Форму они повторили быстро, а за сушкой и обжигом мне некоторое время приходилось следить самому.
