12

Моя группа никуда идти не хотела, и это стало ясно почти сразу. Никакого совета старейшин не существовало. Я начал с Крепкого, потому что за ним часто шли несколько мужчин. Показал далёкое место, много еды, воду и хорошие вещи. Он выслушал, посмотрел на женщин, с которыми чаще спаривался, на детей и знакомый берег и отказался. Здесь он знал пищу, опасности, людей и своё место среди них. Менять всё это на чужой рассказ ему было незачем.

Щербатый отреагировал ещё прямее и без долгих объяснений показал, что считает весь замысел опасной глупостью. Он показал на мою распухшую губу, затем на сломанную ногу Ууквы и направление, в котором ушли эргастеры, после чего выразил мнение о моём умении выбирать безопасные решения. Женщины высокого статуса тоже не хотели тащить детей в неизвестность. Тонкая интересовалась рассказом Ууквы, но её связи с другими самками не давали права решать за всех. Крепкий не спорил со мной и даже приносил подростку еду, однако уходить не собирался.

Один я мог уйти куда угодно. Но Ууква с переломом первые дни не мог быть нормальным спутником — его пришлось бы не поддерживать, а нести. Нагрузку на ногу следовало увеличивать постепенно. Один хабилис и подросток, который не может убежать, были слишком удобной добычей для крупной кошки, стаи псовых или враждебных людей. Значит, идти следовало не вдвоём.

О реинкарнаторах я не говорил ничего. Молодым мужчинам это всё равно невозможно было нормально объяснить: у нас не хватало знаков для прошлых жизней, чужого тела и человека, который снова рождается после смерти. Я говорил о том, что они понимали сразу: впереди есть еда, вода, хорошие вещи и место, где старшие не отберут лучший кусок только потому, что стоят выше. Последнее заинтересовало их сильнее всего.

Прыгун согласился почти сразу: сидеть на одном месте и ждать он всегда ненавидел сильнее, чем рисковать. Резкий, молодой сильный самец, который всё чаще проверял границы Крепкого и Щербатого, увидел шанс оказаться в группе, где прежнее положение не будет заранее определять его место. За ними пошли ещё трое: Широкий с тяжёлыми плечами, Косой со старым повреждением века и Левый, почти всё делавший левой рукой.

Женщины сами решали, идти им со мной или оставаться. Тонкая первой согласилась, и после этого ещё нескольким стало проще решиться. Острая несколько раз заставила меня снова показать, что впереди действительно будет еда, и только потом согласилась. Коротконогая была моложе, общительнее и уже часто держалась рядом с Прыгуном. Вместе с ними пошли Хриплая, Рябая, Мягкая и Жёсткая. Они дружили и ссорились по-разному, поэтому общий уход не означал, что дальше все будут поддерживать друг друга в любом споре.

Самыми неожиданными спутниками стали два старика. Жила когда-то стоял намного выше, но теперь был худым, сухим и с сильно стёртыми зубами. Молодые уже могли оттеснить его от хорошего мяса, хотя делали это осторожно: старик дрался слишком долго, чтобы стать совсем безопасным. Серый был спокойнее и медленнее и раньше молодых замечал неприятные последствия любого решения. Он указал на Уукву и спросил, кто будет его нести. Я ответил: все по очереди. Молодые мужчины несколько секунд делали вид, что не поняли, пока я не повторил каждому.

Нас получилось пятнадцать хабилисов: пять молодых мужчин, семь женщин, два старика и я, а Ууква стал шестнадцатым. Со стороны моя затея выглядела довольно глупо: я увёл пятнадцать человек из знакомых мест к неизвестной старухе только потому, что о ней рассказал подросток, которого ещё долго придётся нести.

Перед выходом я сделал Уукве хорошее копьё. Пользоваться им нормально он пока не мог, но подростку было важно иметь собственное оружие и не чувствовать себя только грузом. Я выбрал прямое лёгкое древко, обработал конец, закрепил небольшой каменный наконечник и дал Уукве самому проверить обвязку. Он сравнил новое копьё со старым, оставшимся после боя, потом посмотрел на меня и впервые назвал «Хурааа» просто по имени. После этого стало ясно, что имя уже прижилось.

13

Первые дни давали людям именно то, что я обещал. Вода попадалась регулярно, возле берега и в низинах хватало съедобных растений, дважды мы нашли остатки крупной добычи после хищников, а на четвёртый день мужчины загнали молодое копытное в густой кустарник. Мяса хватило надолго, и разговоры о прежней стоянке прекратились. Резкий несколько раз демонстративно брал хороший кусок раньше стариков и всякий раз поглядывал на меня: новая дорога его пока устраивала.

Острая тоже перестала требовать показать обещанное место с постоянной едой. Пока можно было наесться здесь, ей было всё равно, сколько ещё идти. Только Серый продолжал следить за тем, что молодые предпочитали не замечать. Он видел, сколько людей занято носилками Ууквы, как быстро кончается сушёное мясо, сколько воды нужно шестнадцати людям в жару и насколько хуже идут старики вдали от берега. Ничего не говорил, но каждый раз смотрел на меня так, что слов не требовалось.

Первые дни Уукву почти всё время несли на носилках. Я связал две длинные жерди поперечными ветками и мягкими ремнями, но на неровной земле носилки цеплялись за кусты и постоянно перекашивались. Молодые быстро научились находить причины передать свою очередь другому. Женщины подменяли их, когда мужчины уходили за пищей. Однажды под жердь молча встал Жила, хотя я запретил старику перегружаться. Резкий увидел это, несколько секунд хмурился, потом забрал у него место. Смотреть, как древний старик тащит Уукву вместо него, оказалось для Резкого хуже самой работы.

Сам Ууква ненавидел носилки больше всех. Через несколько часов начинал показывать, что уже способен идти. На шестой день добился разрешения встать с поддержкой и почти весь вес перенёс на здоровую ногу. Три шага прошёл нормально, на четвёртом побледнел, но всё равно полез дальше. Я отобрал копьё, усадил его обратно и по-русски объяснил, что великим воином он станет потом, а пока останется великим грузом. Слов он не понял, но насмешку услышал и назвал меня грязным. Я ответил тем же, и Ууква впервые рассмеялся вместе со мной.

К концу второй недели Ууква уже мог проходить короткие участки сам. Сначала стоял с поддержкой, потом шёл, опираясь на копьё и чужое плечо. Хромал сильно, и после особенно удачного утра я всё равно заставлял его отдыхать. Он ждал, пока я отвернусь, и тут же добавлял несколько лишних шагов. Ходить он уже точно будет. Оставалось не дать ему испортить срастающуюся ногу собственным упрямством.

Шли мы всё равно медленно, потому что Ууква вёл не по кратчайшей дороге. Он помнил путь как ряд знакомых мест: раздвоенный сухой ствол, низина с серой глиной, камни, под которыми после дождя исчезает вода, склон с кривыми деревьями, старое русло с белёсой кромкой. Иногда между ними шли почти прямо, иногда делали огромный крюк. Ууква не представлял дорогу сверху и не держал в голове общее направление. Он просто знал, что должно встретиться дальше.

Сначала я думал, что все крюки нужны из-за воды, хищников или плохой земли. Потом заметил: иногда Ууква специально ведёт нас к знакомому месту, хотя можно пройти короче, потому что только от этого места он знает следующий поворот. Я пока не узнавал конечную местность и исправить дорогу не мог.

На одиннадцатый день мы остановились возле спокойного рукава, отделённого от основного течения низкой полосой берега. Люди устали после долгого перехода и почти сразу потянулись к воде. Вода была мутной, рядом виднелись следы копытных. Я проверил доступный взглядом участок и всё равно потребовал подходить к воде группой. Коротконогая спустилась ниже вместе с Мягкой и Прыгуном и оказалась ближе остальных к кромке.

Крокодил не показывал голову и не двигался к ней по поверхности. Перед броском я увидел только резкое изменение мутной воды, после чего тяжёлое тело вылетело на берег с такой скоростью, что Коротконогая успела лишь вскрикнуть. Челюсти сомкнулись на бедре, женщина упала, вцепилась пальцами в грунт, а зверь сразу начал тянуть добычу обратно.