На-Кар быстро вернула меня к делу: сунула в руки пустую плошку и показала на воду, стекавшую с края шкуры. Мы таскали наполненные сосуды под укрытие, освобождали место для новых и поправляли шкуры там, где вода текла внутрь. Через час земля на площадке превратилась в грязь. К вечеру дождь ослаб, но не прекратился.

На следующий день люди вышли за кусты проверять ямы. Часть стенок осыпалась, несколько ловушек залило водой, и фуражиры вместо обычного маршрута весь день их восстанавливали. За девять лет нынешнее тело ни разу не видело дождя, а здесь он шёл второй день. Север действительно был влажнее.

За следующие десять дней почти все выжившие из моей прежней группы перестали вести себя как пленные. Айш-Ау-уу и Кк-Аао уже ходили с фуражирами, возвращались вместе с ними, спорили о найденных следах и вечером ждали добавки так же, как люди, которые совсем недавно взяли нас в плен.

Избитая женщина месила глину уже без надсмотрщика. Мальчик, разбивший плошку, аккуратно ставил новые сосуды дальше от ног.

Никакого обряда принятия не существовало. Человека просто переставали охранять отдельно, когда он работал, возвращался вместе со всеми и соблюдал те же правила.

Грибами занимались не только Наркоша и взрослые женщины. Несколько детей сидели на шкурах и сортировали обычные виды. Основной белый гриб с длинной тонкой ножкой шёл во все три ежедневных отвара. В сезон его собирали намного больше, чем требовалось за день, резали и сушили. Запасы лежали в больших кожаных мешках и керамических сосудах под навесами. Поэтому вечерний буль-оуу не зависел от того, сколько грибов нашли сегодня.

К детской смеси добавляли сушёные чёрные ягоды. Во вторую шёл сок тех самых колючих кустов, который я собирал на коленях. В третью Наркоша добавлял ещё и мухоморы.

Точные количества он не скрывал. Если женщина или подросток сидели рядом, показывал, сколько взять, и заставлял повторить. Иногда отбирал неправильно выбранный гриб и объяснял разницу по запаху, цвету среза или поверхности ножки.

Некоторые виды Ооу-амма вообще не позволял класть в общие горшки. Их сушили отдельно от ежедневного сырья; среди них я узнал сильные галлюциногены, которые Наркоша употреблял сам и иногда выдавал особо отличившимся людям.

Один мужчина нашёл новую поляну редкого гриба и получил два сушёных экземпляра. Через несколько часов сел на камень возле костра и начал брать пальцами что-то невидимое. Подносил ко рту, жевал, снова тянулся к пустому месту. Так он просидел почти всю ночь, поедая пищу, которой не существовало.

Окружающие смеялись, но никто не считал поведение награждённого чем-то опасным или постыдным.

Утром мужчина едва держался на ногах и на фуражировку не пошёл. После этого Наркоша похожую награду другому человеку дал уже в меньшем количестве.

Одинаковая доза действовала на людей по-разному. Ошибки в сырье случались, а особенно сильная награда иногда оставляла человека бесполезным на следующее утро. Ооу-амма годами наблюдал последствия и постоянно менял дозы и порядок проверки сырья.

Часть IV

Я подошёл к Ооу-амме после утренней работы, пока он ещё ничего не пил. Перед ним сидели две женщины и девочка, разбиравшие вчерашний сбор. За две недели мне уже позволяли помогать с обычными видами, поэтому я сел с краю и начал раскладывать знакомые грибы. Один оставил перед собой: шляпку узнавал, а у основания ножки цвет отличался. Ооу-амма разломил его, показал женщине мякоть на срезе и переложил в отдельную кучку. Я перебрал ещё несколько и всё никак не решал, с чего начать.

Ооу-амма первым нарушил молчание. Не повышая голоса и не отсылая женщин, он сложил пальцы в знакомую последовательность общего языка попаданцев: «И кто ты? Мы встречались в прошлых жизнях?» До этой секунды я был уверен, что сам выбираю момент раскрытия.

Я назвал себя на общем языке: Хураа, Радость, и показал, что раньше мы не встречались. Он ответил, что имя слышал, а потом спросил старое, из первой жизни. Я попытался вспомнить его и не стал изображать уверенность там, где её давно не осталось. Ооу-амма усмехнулся и показал на себя: своё прежнее имя он тоже забыл, а нынешнее менять не собирался. Имя ему нравилось; Мама Кайфа действительно подходила этому человеку лучше любого варианта, который я мог предложить.

Он спросил, кто рассказал мне о Наркоше. Я назвал Счастье и нескольких других попаданцев, от которых слышал похожие истории. Ооу-амма сразу спросил, где Счастье сейчас. Ответа у меня не было: мы не встречались очень давно, метки я оставлял, но свежих её знаков не находил. Ооу-амма тоже жил с ней когда-то давно и ничего нового сообщить не мог.

— Узнал по грибам? — спросил он уже без жестов, тихой местной речью, когда женщины отвернулись к своей кучке.

Я показал на маску, три горшка и мешки с ядовитыми грибами.

— По грибам, отварам и тому, что ты даже на шкуру большой кошки нормально не посмотрел.

— Хорошая шкура, — согласился он. — Но грибов тогда принесли больше.

Он хотел знать, почему после первого удара в живот я больше не пытался с ним заговорить. Я ответил прямо: мне было интересно пожить здесь обычным новым братом и посмотреть, что происходит без объяснений самого хозяина. За две недели я увидел раздачу пищи, наказания, обучение, включение пленников и то, как мои прежние родичи начали стараться ради вечерней чашки. После этого я задал вопрос, который оставался после всех наблюдений.

— Ты их дрессируешь?

— Да, — ответил Ооу-амма без малейшего недовольства.

Ооу-амма объяснил, что полезное действие должно быстро приносить приятное последствие, а вредное — неприятное. Человек принёс мясо, нашёл грибы, хорошо сделал работу или научил ребёнка — вечером получал больше. Соврал, разбил вещь по небрежности, полез в драку или попытался сбежать — терял награду, получал удар, а при серьёзном сопротивлении становился едой. Наркоша не ждал, пока местный поймёт пользу сложного порядка. Ему было достаточно, чтобы человек повторял нужное действие.

Я сказал, что по старым рассказам Наркоша почти ничем не интересовался, кроме грибов, ядов и очередной возможности чем-нибудь закинуться. Ооу-амма ответил, что в некоторых жизнях всё именно так и было. Потом ему надоело самому ходить за каждым растением и грибом, и за многие следующие жизни он научился устраивать всё так, чтобы нужное приносили другие.

Ооу-амма начал с нескольких сборщиков. Те бросали грибы ради первой найденной туши, поэтому пришлось наладить охоту и сделать возвращение в лагерь выгоднее еды на месте. Большую добычу требовалось быстро перерабатывать и хранить. Для ловушек понадобились верёвки, для дальних маршрутов — сумки и вода, для отваров — хорошая посуда. Когда людей стало больше, пришлось приучать их не разбирать добычу по семьям и не драться из-за каждого хорошего куска. Каждое следующее изменение появлялось после вполне конкретной проблемы.

Я спросил, почему тогда он спокойно учит других сортировать грибы и варить ежедневные смеси. Можно было оставить главный секрет у себя и сделать людей зависимыми ещё сильнее. Наркоша скривился: такая зависимость заставила бы его каждый день лично делать одну и ту же работу. Ему было удобнее иметь несколько людей, способных сварить обычный буль-оуу без него, хорошего гончара, мастеров по шкурам и охотников, которые сами учат подростков. Тогда своё время он мог тратить на незнакомое сырьё и новые смеси. Кроме того, он уже видел общества, которые после смерти попаданца рассыпались почти сразу, и давно перестал учить сложному делу только одного человека.

С пленниками расчёт был таким же.

— Зачем резать здорового мужчину, если он может таскать мясо много лет? — спросил Ооу-амма.

Чужого сначала заставляли выполнять простые команды. Потом кормили наравне со всеми, давали буль-оуу и постепенно убирали надзор. Если человек принимал правила, через несколько сезонов никто уже не тратил силы на его прошлое. Если снова и снова нападал или бежал, мясо становилось полезнее. Детей он считал особенно выгодными: они быстрее забывали прежнюю группу и росли уже внутри нового порядка.