Пак-Крум принёс хорошую корзину из дома и поставил у тропы. Я поблагодарил, но чинить стал свою. Дядя нахмурился, хотел возразить и не возразил. Дедушкино правило в тот день мешало всем, не только мне.

К вечеру я лёг на живот и просунул руку в освободившуюся щель. За ней было пусто. Оттуда пахло сухой землёй и старым камнем. Я вернулся к рычагу, добавил ещё одну подкладку, снова разгрузил корзины и проверил, куда уйдёт тяжесть, если дерево сломается. После этого снял лишние вещи и полез внутрь.

За первой стенкой стало можно встать. Я вернулся за светом и услышал снаружи спор: Бум-Хруф хотел заглянуть следом, Маа-Плип не пускала. Пак-Крум напомнил ему второе испытание. Бум-Хруф в ответ предложил посмотреть хотя бы одним глазом. На большее разрешения так и не получил.

В глубине грота лежали слитки. Медные были тёмными и местами зелёными, золотые сохранили цвет. Несколько горшков стояли в ряд под сухим выступом. В одном оказались прозрачные зелёные камни, в другом — мелкие самородки. Ещё дальше лежало олово. Я поднял слиток, проверил ножом и положил к выбранной меди: здесь действительно можно было восстановить прежнее производство.

Готовых ножей и топоров было мало. Их, судя по рассказам, когда-то держали там, где работали, а не в этом гроте. Потом обменивали, пока оставалось что отдавать. Передо мной лежал запас, из которого всё это можно было сделать заново.

Я хотел взять небольшие куски металла и выйти, но свет блеснул на ровном краю золотой пластины. Под ней лежала другая, потом ещё несколько. На поверхности выступали мелкие знаки. Не случайные вмятины: знакомое положение ладони, поворот кисти, указание на человека. Я перенёс свет ближе и присел.

За все прежние жизни я видел множество наших коротких записей. Сам выбивал их на камне и оставлял рядом с черепами. Здесь же кто-то собрал целую книгу. Не процарапал несколько слов на найденной вещи, а отлил страницы вместе со знаками.

Я отделил верхнюю пластину. Она была тяжёлой и неудобной; пришлось положить на колени. Первые жесты читались легко. Дальше я заметил два незнакомых, попробовал восстановить движение по соседним и не стал гадать: снаружи меня уже звали голосом, которым Маа-Плип обычно прекращала любые мои исследования.

Я вынес несколько слитков и верхнюю пластину. Мать сначала ощупала мне плечи и голову, проверяя, всё ли на месте, потом посадила перед едой. Пока Пак-Крум рассматривал металл, Бум-Хруф поднял золотой лист, не нашёл у него режущего края и вернул с явным недоумением. Ток-Иик провёл пальцем по выпуклому знаку и спросил, понимаю ли я это.

Я ответил, что понимаю, и перевернул лист знаками к себе. Иик-Плип пододвинула свет, но Маа-Плип не дала мне читать, пока я не съел всю рыбу, которую она положила в чашу.

Когда вокруг стали укладывать детей, я наконец смог прочесть начало. Переводить приходилось не звуки: я мысленно повторял нарисованные движения и складывал из них смысл.

«Если понимаешь это, ты один из нас. Я Ххтак-у — Смерть. Другие знают меня как Гругрумму — Деда. Оба имени мои. Перед уходом из этой жизни добавь свои записи и закрой тайник. Пусть следующий продолжит нашу работу».

Я провёл пальцем по знакомому имени. Получалось, Смерть занялся такими записями раньше меня. В памяти всплыл человек, который когда-то решал, кому оставить детей, а кого считать неудачей. Я помнил и его тяжёлую руку, и наши разговоры, и то, как трудно было заставить его признать ошибку. Здесь он оставил мне читать дальше, не дожидаясь возражений.

В следующем ряду перечислялись те, кого он встречал. Аамма — Счастье; Хураа — Радость; Хмыхмфуууа — Удача; Тум-аахо-у — Вождь; Иигру-Ааэ — Сын Голоса; женщина, которую он называл Дурой, не зная её собственного имени; Хаахм — Красавчик; Ммгра — Умница.

Ниже шёл другой ряд, отделённый знаком чужого рассказа. Ооу-амма — Наркоша; Ии-пфии — Зайчик; Кхау — Дикий; Таккх — Игрушка. Этих он сам не встречал.

На имени Ааммы я задержался. Потом вернулся к двум соседним строкам и едва не выругался вслух. Смерть всё ещё считал меня двумя разными людьми. Я когда-то представился ему Удачей и объяснил, что Радость — совсем другой. Тогда мне было нужно, чтобы он поверил, но я никак не рассчитывал, что обман останется в его записях.

3

3

С учётом самого автора выходило тринадцать. Реальных было двенадцать, если остальные тоже не представлялись друг другу под разными именами. Я сидел с книгой на коленях и думал, сколько выводов успел сделать человек, который решил исследовать наши рождения. Добавлять ему ещё одного реинкарнанта совершенно не требовалось.

Под перечнем начиналась запись, ради которой Смерть, похоже, и взялся за золото.

«Многие последние жизни я проверяю, как выбирается наше следующее тело. Думаю, мы рождаемся там, где люди готовы к изменению, но сами его не сделают. Здесь я подготовил такое место и оставил легенду, чтобы тебя приняли. Теперь ты читаешь мои записи. Если это можно повторить, мы сможем готовить места друг для друга. Тогда перестанем искать своих среди чужих земель и бесчисленных групп. Сначала надо понять, какие условия работают».

У входа в нашу хижину спал Ток-Иик. Он собирался дождаться, пока я закончу, но не выдержал. Его мать уже звала издалека; Маа-Плип ответила вместо него и накрыла его ноги краем шкуры. Я смотрел на спящего мальчика, с которым прожил десять лет, потом снова на золотые знаки.

Самому мне не пришло в голову проверять место рождения таким образом. Я много раз пытался переделать людей, среди которых оказывался. Смерть попробовал подготовить место до появления одного из нас. Пока я не знал, удалось ли это ему или мне просто повезло. Я закрыл первую пластину мешком, чтобы кто-нибудь не наступил ночью, и лёг рядом с Ток-Ииком. До рассвета несколько раз просыпался, проверяя, осталась ли тяжёлая книга возле руки.

Утром Пак-Крум принёс к нашему костру обломок рукояти и положил рядом с книгой. Он хотел получить нож до того, как ему снова понадобится срезать толстую кожу. Я напомнил, что ещё не закончил испытания, и получил в ответ вполне разумное замечание: нож как раз и будет следующим.

Мне хотелось вернуться в тайник за остальными пластинами. Пак-Крум хотел наконец увидеть пользу от камней, которые мы принимали у чужаков. Мать разрешила мне уйти после работы с рыбой. Поэтому до полудня я разделывал улов, а дядя время от времени показывал издали обломок рукояти, чтобы я не забыл, ради чего освобожусь.

Остальные листы лежали в глубокой нише. Я вынес их не сразу: сначала разложил там, где хватало света, и прочитал продолжение. Смерть пробовал готовить место для следующего рождения не впервые. Ни большой запас пищи, ни обученные мастера сами по себе ничего ему не дали. Лучше получалось там, где люди удерживали обычную жизнь, но нуждались в нескольких утраченных или ещё неизвестных приёмах. Он не утверждал, что разобрался окончательно, и потому оставил преемнику всё необходимое для повторения опыта.

На следующем листе два знака были незнакомыми. Один стоял между обозначениями тела и чужой группы; второй Смерть повторил рядом с изображением большой обезьяны. Я попытался сложить пальцы так, как было показано, но от этого понятнее не стало; зато остальные знаки читались свободно.

«Рождения среди обезьян я раньше считал потерянными жизнями. Возможно, ошибался. Не всякую группу надо превращать в людей. Иногда достаточно привести её к людям и приучить жить рядом. В большом обезьяньем теле я мог сделать то, чего не смог бы в человеческом. Я этой возможности не использовал. Проверяй не только своих. Смотри, кто живёт рядом».

Я вспомнил тяжёлые руки, которыми ломал ветви без всякого орудия, и людей, убегавших при моём появлении. Тогда мне хотелось научить собственных родичей хотя бы сохранять то, что уже было сделано. Привести их к другой группе и остаться посредником между двумя видами я не пытался. Получилось бы или нас просто перебили — теперь не проверить. Я осторожно отодвинул лист, чтобы не царапать нижний выпуклыми знаками.