С заплечными сумками получилось ещё проще. Плетёные мешки в группе существовали и раньше, но их чаще несли в руке или перекидывали через одно плечо. Я сделал две широкие лямки из мягкой кожи и закрепил их так, чтобы мешок лежал на спине и не бил по пояснице при ходьбе. Брат сначала смеялся над тем, что я добровольно привязал груз к себе, а через несколько переходов потребовал такую же сумку: обе руки оставались свободны для копья и камней. Вскоре мешки с двумя лямками появились у большинства взрослых, которые постоянно носили инструменты или еду.

С копьеметалкой мне даже не пришлось объяснять идею с нуля. Один старик увидел длинный лёгкий дротик, который я делал для пробы, забрал заготовку и через час принёс короткую палку с упором на конце. Его копьеметалка была грубой, но принцип сохранился. Проблема оказалась в дротиках: несколько поколений делали их всё тяжелее и почти перестали получать преимущество от броска. Мы вернули тонкое древко, лёгкий хорошо закреплённый наконечник и достаточную гибкость. После нескольких недель тренировок взрослые снова начали брать копьеметалки на охоту.

От солнца я позже сплёл себе широкую жёсткую шляпу из длинных растительных полос. Поля получились неровными, зато закрывали глаза и шею лучше любой шкуры и почти ничего не весили. Брат отказался носить такую же, потому что она, по его мнению, делала мою и без того странную голову ещё шире.

К десяти годам меня слушали уже не потому, что я говорил необычно. Взрослые уже не раз проверили мои советы на деле. Я находил ошибки в ловушках, знал, какие раны нельзя закрывать грязью, понимал, когда мясо после долгого лежания лучше бросить, а не доедать, и умел объяснить, почему лёгкий дротик с хорошим наконечником полезнее тяжёлой палки, если бросать его копьеметалкой. При этом командовать взрослыми я не пытался. Я показывал удачный приём и давал взрослым повторить его самим; после нескольких удачных охот приказов уже не требовалось.

Большая группа, в которой я родился, тем временем продолжала распадаться без всякой войны и без решения одного вождя. Нас просто было слишком много для местности, по которой мы двигались. После богатой недели возле воды шестьдесят или семьдесят взрослых ещё могли держаться рядом, но стоило уйти в более сухой район, как одна семья начинала искать пищу восточнее, другая задерживалась у плодовых кустов, третья уходила вслед за стадом. Иногда разделившиеся люди снова встречались через несколько дней или через сезон, а некоторые уходили навсегда.

Я несколько раз пытался удержать рядом тех, кто лучше понимал новые способы работы, но быстро отказался. Если вокруг не было мяса, клубней и воды, хорошая организация не могла прокормить лишние десятки людей. К тому времени, когда мне исполнилось около двенадцати, рядом обычно держалось чуть больше тридцати взрослых и детей. Число менялось после каждой встречи с другой группой, рождения, смерти и очередного разделения.

Именно тогда мы нашли участок, где черепах оказалось столько, что даже самые нетерпеливые согласились задержаться. Они грелись возле воды, ползали по влажной земле, а в песчаных местах женщины быстро научились замечать кладки. Первые дни мы просто ели всё, что попадалось. Потом я начал собирать панцири отдельно.

Брат спросил, зачем мне столько пустых скорлуп, и получил кусок мяса в обмен на обещание не разбивать следующую. Он выполнил его наполовину: верхняя часть осталась целой, нижнюю он всё-таки проломил камнем, потому что иначе не смог быстро добраться до мяса. Я показал, где удобнее перерезать соединяющие ткани каменным отщепом, и на следующей черепахе он уже не торопился.

Свежий панцирь нельзя было сразу использовать без обработки. Мы выскребали остатки тканей, оставляли части подсохнуть, затем снова очищали. Острые края мы постепенно сглаживали грубым камнем. В тонких местах отверстия удавалось протереть заострённым каменным сверлом и песком, не расколов пластину. Целые глубокие половины годились для воды и еды, небольшие куски — для черпаков, подкладок и защиты. Я не делал из каждого панциря доспех. Большая часть ломалась, трескалась при сушке или просто оказывалась неудобной. Через несколько недель у нас накопилось несколько хороших пластин, которые можно было пришить к коже там, где удар приходился чаще всего.

Через несколько недель черепах вокруг стало заметно меньше. Потом женщины перестали находить свежие кладки, а люди начали расходиться дальше от стоянки и возвращались с пустыми руками. За день до ухода я заметил крупного крокодила в узком заливе, куда вода заходила между двумя полосами грязного берега.

Обычно крокодила разумнее было оставить в покое. В воде он быстрее человека, на суше достаточно силён, чтобы одним укусом нанести смертельную рану. После нескольких прежних жизней я знал только один приемлемый способ охоты: не подпускать зверя к глубокой воде и одновременно атаковать несколькими длинными копьями.

Сначала мы стали сужать выход из мелководного залива. В мягкое дно вбили толстые колья, между ними вплели ветки, оставив проход, через который крупный зверь мог войти. Мой брат и ещё двое мужчин таскали брёвна, пока остальные смотрели и спрашивали, зачем мы строим ловушку для животного, которое никто не собирался есть живым. Когда я показал мясо черепахи, крокодила и узкую воду, часть людей поняла. Остальные присоединились потому, что работа уже шла.

Приманку привязали так, чтобы крокодилу пришлось зайти дальше в мелководье. По обеим сторонам спрятались мужчины с длинными копьями. Я заранее запретил бить в голову, пока зверь может свободно развернуться: попасть трудно, а приблизиться к челюстям слишком легко. Нам нужны были бока, шея за головой и основание передних ног.

Крокодил появился ближе к вечеру. Сначала над водой прошли только глаза и верх головы. Он остановился перед ветками, долго лежал неподвижно, потом всё-таки полез к мясу. Заграждение не удержало бы его, если бы он решил ломиться назад. Оно должно было выиграть несколько секунд.

Первое копьё вошло сбоку слишком мелко. Крокодил рванулся, ударил хвостом и развернул одного мужчину вместе с древком. Брат ткнул с другой стороны, отскочил раньше, чем зверь достал его мордой, и сразу ударил ещё раз. Я попал за передней ногой. Крокодил бросился к выходу, но ветки задержали грудь. За это время в него вошли ещё три копья. Один наконечник сломался, другое древко вырвало из рук. Когда зверь наконец проломил часть заграждения, сил у него уже не хватало на быстрый рывок. Мы пошли следом по колено в воде и добили его с безопасной стороны. После охоты никто больше не спрашивал, зачем я собирал панцири.

Крокодила разделывали почти весь следующий день. Шкуру снимали длинными полосами, стараясь не прорезать там, где я собирался использовать крупные куски. С внутренней стороны оставались жир и мясо; их соскребали каменными инструментами до тех пор, пока кожа переставала быть скользкой. Потом её промыли, растянули на раме и дали подсохнуть. Полностью высушенная кожа становилась жёсткой, поэтому я несколько раз разминал её, смазывал жиром, снова растягивал и держал возле дыма, но не над сильным огнём. Результат не напоминал современную выделанную кожу, зато получился достаточно гибким для одежды и значительно прочнее обычной мягкой шкуры.

Защитный комплект я собирал постепенно, по мере готовности материалов. Сначала широкий кусок крокодильей кожи на груди и спине, потом второй слой там, где не мешал движению. Панцирные пластины я пришивал только на плечи, верх груди и бок, оставляя промежутки, чтобы можно было наклоняться и поднимать руки. Снаружи всё это выглядело тяжёлым и странным. Брат несколько раз пытался убедить меня снять хотя бы половину, особенно во время переходов. Я соглашался, когда шли по безопасной открытой местности, и снова надевал защиту перед охотой или входом в незнакомые скалы.

2

Через несколько месяцев эта защита спасла мне жизнь, когда я искал место для очередной каменной пирамиды. После встречи с Дурой и нескольких других реинкарнаторов я старался оставлять знаки там, где они могли сохраниться: под навесом, в сухой трещине, глубже в гроте. На этот раз подходящее место оказалось в скале над узким руслом. Внутри было прохладно, а старые кости на земле я разглядел только у самого поворота.