Мой брат Ловкая Птица наблюдал за спором возле матери и в какой-то момент тоже ткнул в меня пальцем.
— Его надо звать Хурааа, — неожиданно поддержал меня брат.
После этого спор стал менее интересным. Взрослый мог смеяться над ребёнком сколько угодно, но другой ребёнок уже принял имя и начал им пользоваться. Через несколько месяцев большинство тоже привыкло. Позже меня ещё пытались назвать «Знающий Много», «Первым Находит» и один раз «Плохо Идёт», когда после длинного перехода я хромал сильнее обычного. Последний вариант особенно понравился детям. Я всё равно оставался Хурааа.
Говорить в этом теле оказалось неожиданно удобно. Язык двигался свободнее, чем в нескольких прежних жизнях, губами было легче менять форму звука, а менее выступающие челюсти позволяли произносить сочетания, на которых окружающие часто сбивались. Никакой современной русской речи из этого, конечно, не получалось. Словарь группы оставался маленьким, большая часть смысла передавалась руками, позой, интонацией и тем, что лежало перед глазами. Но мне не приходилось ждать десять лет, пока тело вообще начнёт справляться с более сложными звуками. Уже ребёнком я мог задавать вопросы так, что взрослые понимали хотя бы направление мысли.
Вопросов у меня с каждым месяцем становилось больше. Меня особенно интересовало, почему группа когда-то была больше.
Старики помнили об этом не сами. Они рассказывали то, что слышали в детстве от людей, которые тоже слышали это от кого-то старше. В их версии когда-то существовало место, где еды было столько, что никто не дрался за кусок мяса. Женщины постоянно ходили сытыми и рожали часто. Детей, по словам стариков, умирало очень мало. Люди не болели, старики не слабели, а смерть, по их словам, наступала только тогда, когда человек сам слишком долго жил и переставал хотеть есть.
Потом, по рассказу стариков, пришли какие-то опасные животные. Какие именно, никто уже не мог объяснить. Люди ушли все вместе, но пищи на пути не хватало. Начались драки, слабых съели, сильные разошлись в разные стороны, и с тех пор хорошее место никто не нашёл.
Я слушал этот рассказ много раз и постепенно понял, откуда в нём взялась нелепость. Никакого места с бессмертными сытыми людьми, скорее всего, не было. Когда-то существовала большая хорошо организованная группа, где добычу делили разумнее, детей кормили стабильнее, а людей хватало для разных работ. Через поколения люди перестали помнить сам порядок и рассказывали уже о земле, где еды всегда было много.
Кто этот порядок создал, я не знал. Вождь, другой реинкарнатор или просто особенно способный человек — вариантов хватало. Старики не помнили никакого великого человека и не знали имени того, кто когда-то всё устроил. В памяти стариков сохранился только итог.
Для моих целей такая неопределённость была даже удобна, потому что я тогда уже начал подозревать, где нахожусь. Большое озеро, положение далёких гор, направление сухих русел и ночное небо совпадали с местностью, которую я видел в очень далёкой жизни. Сколько жизней прошло с тех пор, я не представлял. Их было столько, что часть я помнил только отдельными кусками: лицо перед смертью, запах мокрой земли, боль от зубов хищника, несколько сезонов рядом с человеком, имя которого уже не мог восстановить. В этих краях я оказывался и позже. Однажды умер ребёнком, не успев уйти дальше нескольких дневных переходов от места рождения. В другой жизни меня съел леопард. Ещё в одной крокодил утащил меня с мелководья, пока я пытался проверить ловушку. Были черви, от которых тело слабело месяцами, тяжёлый понос, падение со скалы, разгром группы и несколько походов, которые заканчивались раньше, чем я понимал, правильно ли вообще иду.
Зато общее направление я всё ещё помнил: где-то впереди, возле большого озера, когда-то жила Дура. Там стояла её каменная стена, росли пересаженные людьми полезные растения, работали рыбные перегородки, а после её смерти я прожил ещё долгую жизнь, пытаясь сохранить то, что она успела сделать. В последние годы той жизни дети по-прежнему выбивали правый нижний резец, уже не зная, откуда взялся этот обычай. Я сам уже почти не мог ходить, а Ууква приходил к могиле Дуры и всё ещё спрашивал, почему она убила себя при встрече со мной. Я не знал ответа тогда и за прошедшие жизни так его и не нашёл.
Зато я знал, что старикам не нужно объяснять настоящую причину моего интереса к далёкому месту. Достаточно было осторожно связать их собственную легенду с направлением, которое мне требовалось.
Первый раз я сделал это ещё ребёнком. Старуха рассказывала о времени, когда женщины всегда были сыты, а я спросил, была ли там большая вода. Она подумала и решила, что была. Через несколько дней другой старик уже рассказывал детям, что хорошее место находилось возле воды. Исправлять эту новую подробность я не стал.
Через год я спросил, росли ли там деревья с плодами. Старик уверенно показал много деревьев. Возможно, он действительно что-то слышал в детстве, а возможно, просто решил, что место с постоянной едой обязано иметь плодовые деревья. Через несколько сезонов плодовый лес стал частью истории.
С новыми намёками я специально не торопился. Вместо постоянных рассказов о далёком месте я старался быть полезным здесь: несколько раз находил воду, показывал съедобные корни там, где остальные прошли мимо, помог вылечить гниющую рану. После этого редкий вопрос о хорошем месте уже не воспринимали как очередную детскую болтовню.
Брат помогал мне раньше, чем понимал зачем. Он был крупнее, быстрее и почти всегда соглашался попробовать то, что я просил, если это не требовало долго сидеть на месте. Когда мне понадобилось несколько одинаковых сухих палок для первых опытов с огнём, он натаскал целую кучу, а потом два дня смеялся, пока я натирал ладони и получал только тёплую древесную пыль. На третий день из правильного сочетания сухой основы, тонкого веретена и подготовленного трута пошёл дым. Он сразу замолчал, подался ближе и больше в тот день над моими опытами не смеялся.
Пламя появилось позже, когда я перенёс тлеющую пыль в сухое гнездо из волокон и осторожно раздул. Взрослые сбежались на запах дыма. Один мужчина сразу попытался сунуть туда толстую ветку и почти задушил огонь. Другой мужчина сразу оттолкнул первого от пламени. Через минуту вокруг маленького пламени уже спорили пятеро, а я сидел между ними и защищал трут от слишком деятельных помощников.
С этого дня огонь перестал зависеть только от удачно найденных тлеющих веток после природного пожара. Я показал способ нескольким взрослым, потом заставлял их повторять без меня. Получалось не у всех и не каждый раз, но этого было достаточно. Через год в группе уже были люди, которые разводили огонь быстрее меня.
Так происходило почти со всем полезным. Я не строил цивилизацию из пустого места и не собирался обучать каждого лично. У людей уже были каменные отщепы, простые копья, верёвки, корзины и примитивные рыбные приспособления. Некоторые старики помнили копьеметалки, но делали дротики слишком тяжёлыми, плохо закрепляли наконечники и поэтому почти перестали пользоваться старым приспособлением. Мне требовалось не изобретать всё заново, а исправлять детали, которые за поколения испортились.
Смолу мы нашли случайно на повреждённых деревьях. Я сначала грел её на плоском камне, потом смешивал с золой и мелко растёртым сухим наполнителем, пока масса не стала меньше течь при нагревании и лучше держать камень в деревянной основе. Первые наконечники отваливались после нескольких ударов. Следующие наконечники уже держались заметно крепче. Когда я добавил обмотку из сухожилия поверх тёплого состава и дал ей высохнуть, копьё впервые выдержало столько бросков, сколько от него ожидали взрослые.
Одно из первых удачных копий я отдал брату. Он долго разглядывал место крепления, потом несколько раз воткнул копьё в мёртвое дерево и только после этого принёс обратно, показывая, что камень не шатается. На следующую охоту взял его без разрешения. Я хотел возмутиться, но он вернулся с кровью на наконечнике и куском мяса, который молча положил передо мной. После этого спорить о праве собственности стало поздно.
