Резкий тоже заметил, что Ууква снова узнаёт дорогу, и больше не требовал возвращаться. На следующий день мы поднялись выше, обходя камни. Сверху открылись река, дальние скалы и несколько склонов. Я остановился и долго смотрел на местность. Отдельные деревья и ложбины за прошедшие жизни давно изменились, но разлом, река и очертания дальних скал я помнил. Теперь я знал, куда нас ведёт Ууква.

Я прикинул расстояние от первой стоянки и пересчитал ещё раз. Обычной дорогой сюда можно было дойти примерно за семь дней. С раненым Ууквой — за восемь или девять. Мы шли почти сорок, потому что подросток знал не короткий путь, а только ту дорогу, которой когда-то прошёл сам.

Злиться на Уукву было не за что: он ни разу не соврал. На вопрос «сколько идти?» подросток не мог ответить ни днями, ни расстоянием. Он помнил дорогу как ряд мест: это дерево, потом русло, потом камни, потом следующий склон. Поэтому и отвечал единственным способом, который ему был понятен: идти, пока не придёшь.

Я рассмеялся так неожиданно, что остальные решили, что я заметил еду. Острая подошла первой и потребовала показать. Я сказал по-русски, что наконец узнал место, только находилось оно здесь все последние сорок дней. Слов она не поняла, но по интонации догадалась, что я смеюсь, и сердито обругала меня привычными звуками и жестами.

18

Первые несколько плодовых деревьев можно было списать на случайность. Потом их стало слишком много. Они росли не ровными рядами и были разного возраста, но вокруг части стволов кто-то вырубал кустарник, а несколько молодых деревьев стояли там, куда семена явно приносили люди. Под ними почти не было другой растительности. За этим местом много лет ухаживали.

Острая сорвала плод, попробовала и впервые за несколько дней перестала сердито следить за каждым моим движением. Чуть дальше нашли реку. В одном месте русло частично перегородили камнями: вода проходила через щели, а крупной рыбе было трудно выйти из мелкой заводи. Ниже стояла ещё одна такая перегородка. Вода сама так камни не укладывала. Ууква сразу показал: сделала старая женщина.

После этого я едва не потерял Широкого. Он шёл впереди, наступил на участок, прикрытый сухой травой и ветками, и земля под правой ногой провалилась. Мужчина успел отшатнуться, край осыпался, открыв яму с длинным тонким колом на дне. Ещё половина шага — и заострённое древко вошло бы снизу в бедро или живот.

Я сразу остановил всех и осмотрел яму сверху. На дне торчал длинный тонкий кол. Его не просто заострили: на конце была тёмная липкая масса. Пальцами я её не трогал и нюхать близко не полез. Пока я знал только одно — хозяйка серьёзно защищала дорогу. Но рассказ Ууквы о двух мужчинах, которые почти без ран ослабли и умерли, вспомнился сразу. Через несколько сотен шагов Левый едва не провалился во вторую яму. После этого подозрительную траву проверяли палками.

Ууква сердился на нашу медлительность. Он знал о ямах, но не помнил, где каждая находится, и вообще не подумал предупредить нас заранее. Для него ловушки были такой же обычной частью дороги, как камни или кусты. Только после моего требования он начал отдельно показывать безопасные места.

Перед последним подходом Ууква начал подбирать сухие ветки. Сначала одну, потом ещё несколько, затем связал их вместе. Я спросил, зачем он это делает. Он показал старую женщину, айяйии, усталость и дерево как пищу для огня. Приходившие к старухе приносили ей топливо, потому что самой постоянно собирать его было тяжело.

Я решил, что просьба разумная, и заставил собирать дрова всех. Резкий возмутился первым: сорок дней они таскали Уукву, а теперь я ещё собираюсь нагрузить их ветками. Я показал на плодовые деревья, рыбные ловушки и дорогу впереди. Если старуха действительно сделала всё это, лучше прийти к ней с полезным грузом, чем явиться шестнадцатью вооружёнными голодными людьми. Вскоре связки несли даже Серый и Жила.

Расщелина открылась между двумя скальными стенами. Там я наконец понял, что Ууква называл «камень-нет». Проход перекрывала сухая каменная стена высотой не меньше пяти метров. Внизу она была очень широкой, выше становилась уже; снаружи лежали крупные камни, середину заполняли мелкие. Края упирались прямо в скалы, поэтому обойти стену внутри расщелины было нельзя. За ней скалы постепенно сходились, оставляя защищённое пространство.

Ууква довольно ткнул пальцем в стену и повторил «камень-нет». Теперь я понял: камень, после которого дальше не пройти. Отдельного слова для стены у него не было, поэтому он объяснял её теми словами, которые знал. После пяти метров хорошей кладки я почти перестал верить, что впереди живёт просто необычно талантливая местная старуха.

С «дерево-ходить» всё выяснилось через минуту. Ууква нашёл сбоку стены спрятанную в углублении верёвку и потянул. Сверху опустились две длинные верёвки с деревянными перекладинами. Перед нами была обычная верёвочная лестница, которую можно было втянуть наверх и снова опустить. Ууква победно повторил своё старое объяснение, а я признал, что наконец понял его.

19

Я полез наверх первым, потому что, если за стеной действительно жил другой реинкарнатор, приводить к нему сразу пятнадцать хабилисов и вооружённого эргастера было плохим способом начать знакомство. Я потребовал, чтобы остальные ждали снаружи и после сигнала передавали через стену только принесённые дрова.

Лестница держала вес без опасных рывков. Растительные верёвки были сделаны заметно лучше большинства моих нынешних изделий, деревянные поперечины закреплены так, чтобы меньше вращаться, расстояния между ними выдержаны достаточно ровно. На верхней части стены находилась площадка из плоских камней, откуда лестницу можно было быстро втянуть и оставить внешнюю сторону практически недоступной.

Первым я заметил родник. Вода выходила у основания скалы и собиралась в выложенной камнями яме, от неё тянулись неглубокие канавки. Потом увидел грядку и остановился. Это был уже не очищенный кусок земли вокруг пары полезных растений, как я делал много раз. Землю рыхлили, края поддерживали, растения шли достаточно ровными рядами. Рядом была вторая грядка, за ней третья. За ними ухаживали много сезонов подряд.

Сверху перелетела связка хвороста, следом вторая и третья. Я показал продолжать и пошёл глубже. В дальней части защищённого пространства кто-то стоял на коленях возле растений. Очень старая эргастерка работала медленно, спина была сильно согнута, волосы редкие и почти полностью седые, кожа на руках дряблая. Она настолько сосредоточилась на земле, что заметила меня не сразу.

Я собирался подойти медленно и сначала показать, что пришёл без вражды. Вместо этого окликнул её по-русски и почти побежал. Женщина подняла голову, увидела вооружённого хабилиса, напряглась и потянулась рукой к поясу. Потом заметила мой рюкзак. Несколько секунд смотрела на две лямки, обработанные края шкуры и крепления, затем снова перевела взгляд на копьё и моё лицо.

Я остановился и поднял пустую руку. Женщина продолжала смотреть на рюкзак, потом на копьё и моё лицо. Она уже поняла, что перед ней не обычный хабилис. Я показал несколько знаков из нашего со Счастьем языка: человек, другие жизни, разговор.

Старуха резко отшатнулась, сорвала с груди маленькую подвеску так, что шнур порвался, высыпала содержимое в рот и проглотила. Первые секунды я не понял, что она делает. Подумал о лекарстве или порошке для защиты. Потом женщина пошатнулась, рука дёрнулась, она попыталась ухватиться за край грядки и промахнулась.

Я успел подхватить её уже у земли. Она быстро теряла контроль над телом, начались судороги, дыхание стало тяжёлым, изо рта пошла пена. Я повернул голову набок, очистил рот и попытался понять, что она проглотила, но было поздно. Через несколько минут она перестала дышать, сердце остановилось. Человек, которого я искал почти сорок дней, умер у меня на руках, так и не сказав мне ничего.