Через стену в этот момент перелетела ещё одна связка сухих веток, а следом за ней — вторая. Снаружи пятнадцать хабилисов и Ууква продолжали выполнять мой последний приказ и ничего не знали. Я сидел возле мёртвой женщины, которая ещё несколько минут назад была таким же человеком из моего мира, как я, и не понимал, зачем она сама себя убила.

По-русски у меня вырвалось: «Дура какая-то». И только после этого я вспомнил имя. Смерть называл Дурой одну из известных ему реинкарнаторов. Он встретил её четыре раза, и каждый раз, узнав его, она почти сразу убивала себя. Раньше я ещё допускал, что дело лично в Смерти: между ними могло быть что-то, о чём он не рассказал, или женщина боялась именно его. Теперь перед ней был я. Она сделала то же самое.

Порванный шнур лежал рядом с пустой подвеской. Если это и правда была та самая Дура, прозвище Смерти становилось понятнее, а её причины — нет. Зато в одном я уже не сомневался: это была не Счастье.

20

Я быстро проверил дыхание, пульс и реакцию зрачков. Дыхания не было, сердце не билось. Тело ещё оставалось тёплым, но спасти её я уже не мог. Что именно она проглотила, я не знал, а никаких средств против настолько быстрого отравления у меня не было. Очередная связка хвороста упала почти рядом, снаружи раздражённо крикнул Резкий, и мне пришлось оставить тело и вернуться к стене.

Ууква поднялся первым, потому что лучше остальных знал хозяйку места и сильнее всех ждал её увидеть. Сломанная нога ещё мешала, но по лестнице он забирался уверенно, подтягиваясь руками и отталкиваясь здоровой ногой. Перебравшись через край, подросток сразу начал искать старую женщину, увидел её на земле и несколько секунд стоял неподвижно. Затем подошёл так быстро, как позволяла хромота, присел рядом, коснулся плеча и лица, тихо произнёс несколько знакомых звуков и посмотрел на меня.

Ууква сразу понял, что старуха мертва. Он спрашивал другое — почему. Я показал женщину, себя, то, что она узнала во мне кого-то необычного, и её смерть. Это всё равно не отвечало на вопрос. Пришлось показать: не знаю. Ууква поднял пустую подвеску, понюхал и резко отдёрнул лицо. Потом оглянулся на жилище и произнёс: «айяйии».

Сначала я не понял, при чём здесь огонь, а потом до меня дошло. Женщина умерла, но для Ууквы айяйии оставался живым. Если его не кормить, умрёт и он. Подросток почти побежал к очагу, нашёл тлеющие угли, положил тонкие ветки, раздул пламя и только после этого вернулся к телу.

Остальные перелезали через стену один за другим. Женщины сразу пошли смотреть грядки, молодые мужчины — стену и выходы, Серый направился к воде, Жила задержался возле незнакомых вещей у жилища. Мёртвую эргастерку заметили все. Резкий посмотрел на тело, на остальных и почти сразу предложил разделать её.

Я сразу запретил трогать тело и встал перед Резким. Дело было не в яде — тогда я ещё не знал, что именно выпила Дура и опасно ли её мясо. Просто несколько минут назад в этом теле был человек из моего мира. Он мог помнить города, книги, электричество, нормальную речь; мог понять вопросы, которые здесь больше некому задать. Смотреть, как Резкий сейчас вскроет ей живот и начнёт разделку, я не мог.

Я не собирался после этого объявлять всех древних людей менее людьми. Ровного я разрешил съесть, хотя знал и ценил его. С Дурой было иначе только для меня самого. Она была таким же реинкарнатором, как я, Счастье или Смерть. Объяснить это хабилисам я не мог, поэтому просто сказал: тело моё, не трогать. Еды вокруг хватало, и Резкий спорить силой не стал.

Ууква продолжал сидеть рядом с мёртвой старухой, пока остальные уже расходились по хозяйству. Я перенёс женщину в дальнюю часть расщелины и стал укладывать сверху камни. Ууква некоторое время смотрел, потом принёс небольшой камень и положил рядом. Остальные быстро потеряли интерес. Еды вокруг хватало, а зачем я закрываю тело камнями, они всё равно не понимали.

Я положил Дуру в сухом месте у скалы и завалил крупными камнями, чтобы до тела не добрались хищники и чтобы никто из людей позже не решил его всё-таки разделать. Никаких речей и обрядов не устраивал. Ууква принёс последний маленький камень и снова спросил, зачем я это делаю. Я попытался показать: она была такой же, как я. Он посмотрел на меня, на камни и явно не понял. Лучше объяснить я не мог.

21

В первые сутки после перехода нас больше всего интересовали вода и еда. Люди голодали последние дни, и Острая нашла запас сухих семян раньше меня. В приподнятом над землёй хранилище лежали связки растений, копчёная рыба, сушёное мясо и несколько крупных закрытых сосудов. Я понюхал пищу, проверил, нет ли явной плесени и порчи, и после этого уже никому не мешал есть.

Резкий набивал рот настолько быстро, что несколько раз закашлялся. Серый почти сразу выбрал мягкую разваренную пищу из горшка — его старым зубам она подходила лучше. Жила сначала пытался жевать сушёное мясо, но довольно скоро тоже перешёл к мягкому. Ууква тем временем продолжал кормить айяйии, а я ходил по месту Дуры и раз за разом находил вещи, на изготовление которых ушли месяцы и годы.

Родник кто-то давно переделал под хозяйство. Выход воды укрепили камнями. Лишняя вода шла по неглубокой канавке, а ниже та делилась на несколько рукавов. Плоскими камнями можно было перекрывать один рукав и направлять воду к другому участку. Где-то всё подтекало и после дождей наверняка ломалось, но грядки можно было поливать, не таская каждый день десятки горшков.

На разных грядках росли разные растения. На одной — клубни, на другой — растения с полезными семенами, отдельно — съедобные и лекарственные травы. Некоторые я знал, другие проверял осторожно и смотрел, что едят Ууква и мои спутники. Возле грядок лежала зола, неподалёку собирали органические отходы, в земле попадался навоз травоядных. До земледелия моего времени этому было очень далеко. Дура просто пересаживала полезные растения, оставляла лучшие, убирала вокруг них лишнее и разносила семена. Плодовые деревья снаружи, по крайней мере часть из них, тоже росли там не случайно.

Жилище находилось в углублении под скалой и было расширено навесом из дерева, шкур и плетёного материала. Рядом стояли сосуды, среди которых несколько были настолько велики, что переносить их наполненными было бессмысленно. Крышки закрывали горловины не идеально, но достаточно плотно; для других ёмкостей использовались деревянные пробки и набитое растительное волокно.

На отдельной площадке стоял тяжёлый круглый диск на простой оси — примитивный гончарный круг. Быстро, как современный, он не вращался, но сосуд можно было понемногу поворачивать и ровнее вести стенку. Рядом лежали заготовки и гладкие инструменты. Чуть дальше находилась отдельная печь для обжига. Теперь я видел, почему её горшки получались лучше моих. В открытом костре жар постоянно менялся, а здесь изделия лежали отдельно от топлива и нагревались намного равномернее. По трещинам и потемневшим местам было видно, что печь много раз ремонтировали.

Тонкая пришла за мной, провела пальцами по готовому сосуду, затем по вращающейся площадке и вопросительно посмотрела. Я показал, что научу её завтра: после сорока дней дороги сил уже почти не оставалось. Тонкая кивнула, а ещё до рассвета разбудила меня и потащила к кругу. Для неё «завтра» уже наступило.

22

Разбираться во всём, что оставила Дура, пришлось месяцами. Даже человеку с современными знаниями недостаточно посмотреть на незнакомый инструмент и сразу понять все приёмы мастера. Одни вещи я узнавал сразу. Другие приходилось разбирать по потёртостям, неудачным заготовкам и предметам, брошенным на разных стадиях работы.

С ткацким устройством я разобрался сравнительно быстро. Вертикальная рама удерживала нити, небольшие грузики натягивали их, рядом лежали веретено, мотки волокна и куски ткани разной плотности. Похожие устройства я делал в прежних жизнях, поэтому за несколько дней снова наладил работу. Тонкая внимательно следила за каждым движением. Хриплую ткачество заинтересовало меньше, зато корзины и сети она освоила почти сразу: там было много знакомых движений из обычного плетения.