Из темноты пошёл крупный кот. Не прыгнул сразу, а низко двинулся вперёд, прижав уши. По размеру он превосходил леопарда, с которым я встречался в других жизнях; по костям, запаху и вытоптанной земле было ясно, что зверь постоянно отдыхает здесь. Я медленно отступил, не поворачиваясь спиной. На третьем шаге пятка зацепилась за камень.
Кот бросился в тот момент, когда я потерял равновесие. Первая лапа пришлась по плечу. Панцирная пластина треснула, ремень лопнул, но когти не вошли глубоко. Я упал боком и выставил руку перед горлом. Челюсти сомкнулись на многослойной коже предплечья. Давление было таким, что пальцы сразу онемели, зато зубы не дошли до кости.
Я ударил зверя каменным ножом в морду и промахнулся, оставив порез возле глаза. Он отпустил руку, дёрнулся назад и ударил снова. На этот раз коготь разрезал кожу на бедре. Я успел отползти к выходу и закричать.
На мой крик первым прибежал мой брат Ловкая Птица. В руках у него было копьё, но в узкий вход он не полез. Он ударил древком по камню, закричал и заставил кота повернуться. Через несколько секунд снаружи появились другие люди. Когда два копья одновременно вошли в проход, зверь отступил в глубину. Я выкатился наружу и только там обнаружил, что левая рука дрожит, а по ноге течёт кровь.
После выхода из грота брат долго осматривал треснувшую пластину. Потом показал на мой доспех, на кота внутри и впервые за много лет признал, что тяжёлая вещь иногда бывает полезнее лёгкой. На следующий день он попросил сделать ему защиту на предплечье. Полный комплект по-прежнему считал лишним.
Пирамида в том гроте так и не появилась. Через несколько переходов я нашёл другое укрытие, а в нём — старую пирамиду с посланием.
Камни были сложены явно руками. Нижние почти вросли в землю, сверху лежал человеческий череп. Правого нижнего резца не было, и состояние лунки показывало, что зуб исчез задолго до смерти. Рядом на стене сохранились знакомые знаки. Их пришлось очищать от грязи и рассматривать при боковом свете, но порядок движений я узнал почти сразу.
Первым я прочитал имя Счастья, а дальше знаки складывались в сообщение: «Уже шестой год продолжается засуха. Идём от гор к большому озеру. Встречала ещё семерых таких, как мы. Люблю тебя и скучаю. Жду встречи, Радость моя».
Я перечитал сообщение несколько раз. Ту долгую засуху я действительно помнил: несколько сухих сезонов подряд, когда воды становилось всё меньше. Наверное, пять или шесть жизней назад. Значит, Счастье действительно проходила где-то здесь и двигалась к озеру.
Брат стоял рядом и ждал объяснения. Я показал, что это знак человека, которого я ищу, потом направление к большой воде. Он посмотрел на череп и спросил, давно ли тот человек умер. Я показал много жизней и сразу понял, что он истолковал жест как много сезонов. Точнее объяснить разницу между жизнями и сезонами я не мог.
После этого в общем направлении я сомневался меньше. Точное место всё равно приходилось искать почти заново: за множество жизней реки меняли русла, склоны осыпались, а берег озера уходил вслед за водой.
Вскоре нашлась река, текущая примерно туда, куда требовалось. Я предложил держаться её русла. Взрослые уже связывали мои рассказы с хорошим местом и спорили теперь только о том, сколько ещё идти.
Путешествие растянулось на месяцы. На богатом участке мы задерживались, пока там оставалась пища, потом шли дальше. Несколько раз взрослые объявляли очередную стоянку хорошим местом. Я не спорил: через неделю или две добычи становилось меньше, съедобные растения исчезали вокруг лагеря, и разговор о дороге начинался снова без моей помощи.
Болота заставили сделать большой крюк. В каменистой местности часть людей хотела повернуть назад. После дождя склон обрушился и похоронил женщину с ребёнком. Позже сухая трава загорелась впереди, и нам пришлось уходить по каменистому руслу, пока дым не перестал закрывать солнце.
Ловкая Птица всё время оставался рядом. Теперь, когда кто-то требовал повернуть к знакомой воде, брат сам показывал на меня и на юг: ему тоже хотелось увидеть место, к которому я столько лет вёл группу.
До водопоя мы успели дважды встретить людей, которые отличались от моей нынешней группы сильнее, чем привычные соседи. Первая встреча закончилась короткой дракой возле реки. Их было меньше двадцати взрослых, лица у многих казались шире и площе, челюсти не так сильно выступали вперёд. Несколько мужчин были сложены тяжело, но ходили хуже наших лучших охотников и при длинном отступлении быстро начали отставать.
Они первыми бросили камни, когда мы подошли к воде. После этого договориться уже не получилось. Наши дротики с копьеметалок достали мужчин раньше, чем те смогли приблизиться с короткими копьями. Двое погибли сразу, ещё несколько получили раны, и через несколько минут чужие побежали в разные стороны. Мы не стали долго преследовать женщин с детьми, но две молодые женщины остались возле раненого подростка и потом пошли с нами, когда стало ясно, что их мужчины не вернутся.
Старая женщина из моей группы, которая ещё помнила мою биологическую мать, подошла к одной из них вечером. Долго разглядывала лицо, потом подозвала меня. Пальцами провела по моим скулам, показала на широкий рот молодой женщины, снова на меня и изобразила мою умершую мать. Я попросил старуху показать то же самое ещё раз. Она раздражённо сделала то же самое ещё яснее: мать Хурааа была похожа на этих людей.
Уверенности это не давало, но объясняло моё лицо лучше прежних догадок. Я мог быть ребёнком женщины из такой группы и мужчины из той, в которой вырос. Проверить происхождение уже было невозможно, а окружающие через несколько дней перестали этим интересоваться. Брат несколько дней сравнивал мой профиль с новой женщиной и смеялся каждый раз, когда находил очередное сходство.
Вторая встреча была совсем другой. На открытом участке у воды паслось несколько сотен массивных широколицых двуногих, которых наши люди иногда убивали, если удавалось отбить одиночку. Обычно такие группы ограничивались криками и демонстрацией, пока охотники не подходили слишком близко, но эти уже знали, насколько опасно подпускать людей к себе.
Мы ещё не успели решить, стоит ли искать отставшего зверя, когда взрослые самцы начали собираться впереди остальных. Женщины и молодые уходили назад, а мужчины поднимали камни. Один камень упал в нескольких шагах от Ловкой Птицы. Второй попал мужчине из нашей группы в плечо. После этого полетело сразу несколько.
Никто из широколицых не бросился вперёд. Они держались плотной группой, кричали и продолжали кидать камни с расстояния. За ними было столько взрослых, что даже удачный первый бросок дротиков ничего бы не решил. Я показал отход, и на этот раз люди послушались без спора. Мясо одиночки не стоило драки с несколькими десятками разъярённых самцов, за которыми оставались ещё сотни сородичей.
Брат ворчал до вечера, потому что камень оставил на его руке огромный синяк. Зато после этой встречи никто больше не предлагал нападать на большое стадо только потому, что раньше отдельные широколицые отступали от людей.
Самая долгая задержка случилась возле необычайно богатого водопоя. Копытные приходили туда по нескольку раз в день. Следы перекрывали друг друга, берег был вытоптан, в грязи постоянно попадались свежие отпечатки. В стороне лежали старые кости. Хищники тоже знали это место, но пока держались на расстоянии от большой человеческой группы.
Я решил воспользоваться привычкой животных. Несколько ям выкопали там, где стадо шло между кустами и водой. Глубины не хватало, чтобы гарантированно удержать крупного зверя, поэтому внизу поставили заострённые колья. На часть я нанёс густой отвар из растений, действие которых проверял в прежних жизнях. Яд не превращал раненое животное в неподвижный кусок мяса за несколько вдохов. Он давал другое преимущество: если зверь вырывался и уходил, через некоторое время слабел, хуже держался на ногах и становился легче для преследования.
