Он посмотрел, как я упираю конец дротика в выступ на планке, и показал мне обычное копьё. Потом сделал короткий бросок рукой и ткнул пальцем в своё оружие: зачем лишняя палка, если копьё и так летит?

Я отошёл к открытому месту и бросил. Дротик ушёл дальше обычного, но в землю вошёл боком. Детская рука не удержала направление.

Бум-фу-у фыркнул так выразительно, что смысл его оценки не требовал перевода.

Через несколько дней я уговорил попробовать мужчину по имени Ай-ш-бум — Шрам-плечо. Широкий старый рубец пересекал его левое плечо и уходил к ключице. Ай-ш-бум не любил новое, зато любил всё, что позволяло держаться дальше от рогов. Шрам он получил именно на охоте.

Первый его бросок ушёл вверх и упал почти вертикально. Второй бросок оказался ещё хуже первого и едва не ушёл в сторону от выбранной цели.

На третьем Ай-ш-бум перестал пытаться бросать планку вместе с дротиком, позволил ей остановиться в руке и наконец поймал правильное движение. Дротик вошёл в старый трухлявый ствол дальше и глубже, чем его обычное копьё с той же дистанции.

Ай-ш-бум не бросил новую затею и попробовал ещё раз, уже медленнее. К вечеру планка уже была у Бум-фу-у.

Через сезон копьёмёталки оставались далеко не у всех. Сильные взрослые мужчины по-прежнему доверяли длинному копью. Молодые осваивали новый бросок быстрее, а подростки начинали с него почти без сопротивления. Настоящее изменение стало видно не возле мишеней, а на охоте.

Большое стадо лошадеподобных животных мы нашли в начале тёплого сезона. Раньше десятки людей попытались бы подойти достаточно близко, потом долго гнали бы выбранное животное, заставляя его ошибиться или уйти туда, где ждут другие. Теперь первые дротики полетели раньше.

Первый дротик прошёл мимо, а второй ударил молодого самца в круп и остался торчать. Ещё два попали в бок. Животное продолжало бежать, но уже через несколько сотен шагов отставало от стада. Охотники не полезли под копыта. Они держались на расстоянии и бросали снова, когда появлялась возможность.

В тот день никто не получил перелома. Потом была охота на крупного оленя, где погиб один мужчина: зверь развернулся неожиданно и распорол ему живот рогом. Новое оружие не отменяло ошибок и не превращало нас в безопасных охотников. Но число тяжёлых ранений снижалось, а небольшая группа взрослых всё чаще могла сделать то, для чего прежде звали соседей.

Первые годы огромная общность почти не замечала изменения. Сигналы о добыче всё равно передавали дальше по привычке. Люди приходили и получали долю мяса. Потом несколько семей начали задерживать сигнал.

Я впервые увидел это, когда мне было около девяти. Мы нашли небольшую группу оленей утром. Ай-ш-бум заметил свежие следы, Бум-фу-у вывел нас к животным, а шестеро охотников быстро отделили молодого самца. После нескольких попаданий он лёг ещё до полудня.

Бум-фу-у уже поднял голос, чтобы позвать соседей, но старший мужчина другой семьи схватил его за руку и показал на тушу, потом на наших детей.

Мяса хватало нашей ячейке, а если позвать остальных, значительную часть туши пришлось бы отдать людям, которые не участвовали в погоне.

Бум-фу-у вырвал руку и всё-таки крикнул. Но в следующий раз он сам молчал дольше.

Первый настоящий разрыв произошёл не после драки, а после удачной охоты. Мы взяли молодого оленя в середине дня, и к вечеру к туше подошли родственники из дальней части общей цепи. Раньше никто не спрашивал, сколько они пробежали за зверем и участвовали ли вообще: мясо делили между всеми, кто успел прийти. На этот раз Бум-фу-у встал перед уже снятой задней ногой и не отдал её старшему мужчине из другой семейной ветви.

Тот сначала решил, что Бум-фу-у шутит. Потом потянул мясо на себя. Бум-фу-у ударил его предплечьем в грудь и показал на наших детей, которые сидели возле шкуры и ждали еды. В ответ мужчина показал на собственных детей и потребовал привычную долю. К ним сразу подошли братья с обеих сторон. Несколько лет назад этим всё и закончилось бы: покричали бы, подрались, поделили тушу хуже, чем могли, а утром снова пошли одной растянутой цепью.

Теперь дальние родственники просто забрали то, что уже держали в руках, и ушли. Никто их не остановил. На следующий день они не появились на привычном месте впереди нас. Ещё через день мы увидели их дым далеко на другом склоне. Они по-прежнему отвечали на тревожные крики и могли прийти к большой добыче, но ждать нас на обычном переходе больше не собирались.

Таких уходов стало больше. Семьи, которые раньше терпели друг друга из-за необходимости собирать десятки взрослых на одну охоту, теперь обнаруживали, что двадцати или тридцати охотников им часто хватает. Старая обида из-за женщины, спор о мясе или просто нежелание ждать отставших становились достаточной причиной выбрать соседнюю долину. За несколько холодных сезонов общая сеть разделилась на три крупные части — примерно по сотне с лишним человек каждая. Родство никуда не исчезло, но при встрече у одной туши мужчины теперь сначала держали оружие в руках и только потом решали, можно ли подойти ближе.

Мне тогда было около одиннадцати. Я всё ещё не мог приказать взрослым, хотя к моим странным занятиям давно привыкли.

В одном столкновении за тушу это едва не закончилось плохо. Наша группа первой нашла убитого хищником оленя. Другая подошла позже и решила, что людей у нас мало. Мужчины начали расходиться по сторонам, показывая, что собираются забрать мясо.

Взрослые рядом со мной сразу построились напротив. Ай-ш-бум поднял копьё и показал идти прямо.

Я схватил его за локоть и показал на кусты сбоку. Ай-ш-бум оттолкнул мою руку и снова показал идти прямо.

Я снова указал: двое в кусты, остальные остаются. Чужие видят нас здесь, подходят, а двое выходят им за спину.

Ай-ш-бум понял. Посмотрел на взрослых мужчин, потом на меня. Он мог просто пойти вперёд, как привык. Вместо этого отправил в кусты Бум-фу-у и ещё одного охотника.

Схватка закончилась почти без боя. Чужие подошли, увидели двух мужчин у себя сбоку и остановились. Несколько минут обе стороны кричали, бросали угрозы и показывали на тушу. Потом другая группа отступила.

Никто после этого не объявил меня военным гением. Вечером Ай-ш-бум даже отобрал у меня лучший кусок печени, потому что считал, что взрослым охотникам положено раньше. Но через несколько месяцев перед другой дракой он сам показал двум мужчинам обойти противника сбоку.

Мне было достаточно того, что приём запомнили и начали повторять без моего участия.

Второй распад произошёл ещё спокойнее первого. Наша группа держалась около сотни, потом две большие семейные ветви всё чаще уходили по разным маршрутам. С новым оружием двадцать или тридцать взрослых могли охотиться достаточно эффективно. Через несколько лет мы снова жили группами размером в несколько десятков человек.

Именно тогда появились настоящие войны за обсидиан. Пока все считали себя частью одной огромной общности, хороший чёрный камень брали там, где нашли. Теперь несколько групп приходили к одним и тем же выходам уже как самостоятельные. Самые удобные места находились возле ручьёв и размытых склонов, где крупные блоки не приходилось выкапывать из плотной породы. Никто не владел ими, но каждый хотел оказаться первым.

Мне исполнилось пятнадцать, когда одна соседняя группа попыталась прогнать нас от такого участка.

К тому времени у меня была женщина и маленькая дочь. Иик-ха-ха — Смеющийся глаз — получила имя за левый глаз, который почти закрывался, когда она смеялась. Она была невысокой, крепкой, с широкими ступнями и терпением, которого мне часто не хватало. Если я показывал новую работу, Иик-ха-ха не повторяла движение сразу. Она смотрела, потом пробовала медленно и только после этого решала, полезно ли ей тратить на это время. Большую часть моих неудачных идей она забывала раньше, чем я успевал придумать им оправдание.

Нашей дочери было около двух лет. Иик-ха-ха снова была беременна. Именно из-за них я уже не мог относиться к стычкам как к упражнениям в тактике. Если меня убьют, память уйдёт дальше, а они останутся здесь без меня. В прежних жизнях я много раз принимал это как неизбежность, но привычки к такой возможности не появилось.