Соседей оказалось больше, и они шли по открытому склону, явно рассчитывая на обычную драку: крики, несколько бросков, потом сближение. Их одежда почти не отличалась от нашей, но оружие отставало. Каменные наконечники они уже переняли, копьёмёталки были только у нескольких.
Ай-ш-бум к тому времени сильно постарел, но всё ещё участвовал в таких встречах. Он хотел занять каменистую полосу перед ручьём.
Я показал другой план, при котором часть людей должна была остаться на виду, а остальные заранее обойти склон.
Пятеро остаются на виду и начинают отходить к узкому месту между кустами. Остальные заранее обходят склон. Если чужие решат, что мы убегаем, они вытянутся и перестанут держаться плотной группой.
На этот раз спорить со мной почти не стали. Первые годы взрослые принимали мои советы только тогда, когда соглашались сами. Теперь слишком многие уже помнили случаи, когда обход срабатывал.
Мы начали отходить раньше, чем чужие подошли на бросок. Они закричали и ускорились. Один мужчина бросил дротик слишком далеко и промахнулся, после чего остальные ускорились и побежали следом.
Когда передние прошли между кустами, наши люди вышли им в бок. Драка продлилась недолго: двое чужих получили ранения почти сразу. Третий упал после удара дубиной. Остальные отступили, не дожидаясь, пока их отрежут от обратного склона.
Мы потеряли одного мужчину. Наконечник вошёл ему под ключицу, повредил крупный сосуд, и остановить кровь не получилось. Ещё трое были ранены. У противника осталось пять тел, двоих они унесли тяжёлыми.
Минимальными такие потери можно было назвать только по сравнению с обычной лобовой дракой. Иик-ха-ха вечером долго вымывала кровь с моей накидки и ни разу не улыбнулась.
После нескольких подобных столкновений наша группа получила лучший доступ к обсидиану.
И почти сразу я решил, что удерживать его только для себя не буду. Объяснить это окружающим оказалось труднее, чем выиграть драку.
— Они придут, возьмут камень и потом ударят нас этим камнем, — показал Бум-фу-у.
Он уже седел на висках, но всё ещё считал любое оружие вещью, которую лучше не давать чужому.
— Если не дадим, они придут за ним с оружием всё равно.
— Тогда убьём тех, кто придёт, — показал он.
— После них придут братья и взрослые сыновья.
Бум-фу-у пожал плечами и показал, что с ними можно поступить так же. Иик-ха-ха слушала, держа дочь возле колен. Потом показала на меня, на Бум-фу-у и на ребёнка. Если мужчины будут бесконечно убивать тех, кто приходит за камнем, кто будет охотиться и кормить детей?
Бум-фу-у не нашёл хорошего ответа и ушёл проверять копья. Первое время нейтральное место существовало только потому, что мы были сильнее ближайших соседей. Я послал женщин, родившихся в других группах, к их братьям и матерям. Они передали простое правило: приходите за чёрным камнем, берите сколько можете унести, но здесь не деритесь.
Никто не называл это законом. Большинство вообще воспринимало условие как очередную странность нашей группы.
Проверять новое правило на прочность начали уже через несколько недель. Мужчина из соседней группы увидел женщину, которая раньше жила с его братом, схватил её за руку и попытался утащить к своим. Женщина ударила его камнем по лицу, и мужчина сразу поднял копьё.
Наши мужчины сразу подошли ближе и отделили обоих от их родственников. Родственники чужака напряглись и потянулись к оружию. Обычная последовательность была понятна всем: сейчас ударят одного, его братья вступятся, затем в драку втянутся остальные.
Я приказал своим остановиться и не втягивать в драку остальных чужаков. Чужой мужчина всё ещё держал копьё. Я указал на женщину, на его руку, на копьё, потом только на него. Не на его братьев.
Я показал ему простое условие: отдать оружие и уйти с этого участка. Мужчина отказался и сжал древко обеими руками, готовясь ударить.
Мне пришлось повторить условие, а два моих родственника одновременно подняли дротики.
Он ударил первым, поэтому дальше объяснять, кто нарушил правило, уже не требовалось.
Он умер через несколько мгновений. Его брат дёрнулся вперёд, но мы не двинулись к нему. Я снова показал только на тело виновника и на границу участка.
Я показал его родственникам, что они могут забрать тело, а остальные вправе остаться и продолжить работу.
Это поняли не сразу. Братья ждали нападения, пока одна женщина из их группы не подошла к обсидиану, подняла хороший кусок и никто её не остановил.
После нескольких таких случаев правило стало простым даже без моих объяснений. Если начал драку здесь, отвечаешь сам. Родственников не режут только потому, что они родственники.
Плату за пользование местом я ввёл значительно позже, когда понадобился более устойчивый общий запас.
Мне нужны были запасы, а уговорить собственную группу не разбивать длинные кости оставалось трудно. Тогда я привязал одно к другому. Взрослый, который приходил брать обсидиан, приносил две крупные целые кости с мозгом. Не как цену камня: камень можно было брать сколько угодно. Просто положи кости в общую кучу и пользуйся местом.
Считать никого не требовалось. Все видели, кто пришёл и что принёс. Первые кости мы хранили плохо: часть испортилась, а одну яму раскопали звери. В другой мозг сохранился достаточно долго, чтобы спасти несколько семей после неудачной охоты в холодный сезон. Люди запомнили именно этот случай.
Постепенно я перестал рассчитывать на кость как на долгий запас, потому что вытопленный жир сохранялся надёжнее, а мясо можно было сушить и позже солить. Но две длинные кости остались привычным взносом у обсидиана. Они были понятны каждому человеку без счёта, слов и обещаний.
Про себя я без всяких оговорок называл этот взнос налогом. Когда впервые поймал себя на слове, пришлось отвернуться от Бум-фу-у, чтобы тот не решил, что я смеюсь над ним.
К семнадцати годам я перестал пытаться унести с собой всё, что умел делать. Наш путь всё равно возвращался к одним и тем же долинам, ручьям и гротам, и однажды я оставил в сухой нише тяжёлый камень для дробления, который до этого два дня таскал на ремне. Через несколько месяцев мы вернулись — камень лежал там же. На следующем переходе рядом с ним остались растяжка для шкур, связка обсидиановых заготовок и несколько крупных кусков сухой глины.
Грот не стал домом. Ночевали мы всё так же у воды, за ветровыми заслонами или под открытым небом, если погода позволяла. Просто часть тяжёлой работы теперь ждала нас в определённых местах. В первом сухом гроте я сложил у дальней стены заготовки, возле входа устроил место для растяжки шкур, а чуть глубже собрал маленькую печь.
Керамика долго оставалась моей самой неблагодарной затеей. Первый сосуд треснул ещё при сушке. Второй выдержал сушку, но раскололся в огне. Третий пережил обжиг, зато вода начала уходить через тонкую щель возле дна. Бом-на, которая тогда ещё носила другое имя, несколько раз наблюдала за моими попытками, после чего перестала помогать и занялась шкурами. Для неё было очевидно: если воду можно принести в коже, то тратить несколько дней на хрупкий кусок обожжённой грязи бессмысленно.
Смысл появился из-за больного ребёнка. У нашей младшей дочери распухли дёсны, и она выплёвывала жёсткое мясо, даже когда была голодна. Иик-ха-ха долго разминала для неё куски пальцами, но девочка всё равно плакала и отворачивалась. Тогда я налил воду в уцелевший горшок, положил туда мясо и несколько знакомых корней и оставил возле огня.
Иик-ха-ха сначала решила, что я снова порчу хорошую еду. Она дважды пыталась вытащить мясо раньше времени, и оба раза я возвращал его в воду. Когда кусок наконец стал настолько мягким, что распадался под пальцами, дочь съела его почти без сопротивления. На следующий день Иик-ха-ха сама потребовала поставить горшок ближе к огню.
После этого Бом-на снова заинтересовалась глиной. Она не спрашивала, как сделать сосуд красивее; её интересовало, как не ждать несколько дней ради вещи, которая всё равно может треснуть. Я показал ей простейший вращающийся диск. Первый шатался так сильно, что стенка уходила в сторону. Второй заедал. Третий удалось сделать достаточно ровным, и Бом-на за несколько недель научилась вытягивать стенки лучше меня. Впервые за эту жизнь я увидел, как из одной моей идеи рождается вещь, которой сам уже пользуюсь хуже местной женщины.
