За следующие сезоны таких точек стало пять. Они различались не по моему плану, а по месту. В одном гроте воздух хорошо сушил шкуры. Другой находился ближе к чёрному камню. В третьем была сухая дальняя щель, куда я перенёс часть старых тайников с жёлтым и белым металлом. В двух можно было безопасно держать печи. Никаких постоянных работников там не было: группа приходила, пользовалась тем, что оставили прежде, пополняла запасы и уходила дальше.

Соль мы нашли не возле этих гротов и не случайно под ногами. Несколько взрослых вернулись от дальних родственников с рассказом о белом камне, который щиплет язык, и воде, после которой хочется пить ещё сильнее. Я сразу заинтересовался, но идти пришлось вместе со всеми: путь был слишком длинным, чтобы тащить обратно тяжёлый груз маленькой семьёй.

Белая порода выходила там, где вода размывала склон. Чистые куски попадались не везде; часть была смешана с глиной и землёй. Один из мужчин лизнул камень, скривился, потом спрятал его за щекой и попытался унести сразу несколько кусков, словно остальные могли передумать и всё отнять. Я попробовал более чистый обломок и уже по первому вкусу понял, что нашёл то, чего мне здесь очень не хватало.

На обратном пути соль быстро стала ненавистным грузом. Она была тяжёлая, натирала плечи через кожу, а съесть её по дороге было нельзя. На второй день один мужчина бросил половину своей ноши возле ручья. Я заставить его поднять не мог. Тогда Иик-ха-ха молча разделила несколько кусков между собой и двумя подростками, а Бом-на показала мужчине, что в следующий раз его семья получит меньше. Он всё-таки вернулся за частью брошенного.

Первую большую партию я не спрятал. Возле обсидиана раздал по куску нескольким связанным группам и показал, откуда мы пришли. Люди быстро поняли вкус соли, но смысл засолки мяса оказался намного труднее. Когда я натёр хорошие куски и сложил их в сосуд вместо того, чтобы отдать на ужин, рядом собрались взрослые, которые смотрели на меня с тем же выражением, с каким когда-то смотрели на гончарный круг.

К утру половины мяса не было. На краю сосуда остались жирные следы пальцев, за кустом сидел ребёнок и доедал последний солёный кусок. По лицам взрослых было ясно, что били бы ребёнка зря: ели вместе с ним. На следующей стоянке исчез ещё один запас. Я перестал спорить и начал прятать горшки глубже, хотя прекрасно понимал, что одним запретом привычку не изменить.

Зима изменила больше, чем любые объяснения. Четыре дня мы не могли взять крупную добычу. В первый день взрослые ворчали и ели мелочь. Во второй начали делить корни. На третий Бум-фу-у отдал свой кусок мяса одному из моих детей и сделал вид, что не голоден. На четвёртый утром никто уже не ругался: люди просто шли медленнее и чаще смотрели на следы, которые оказывались старыми.

Когда я повёл их к гроту, несколько мужчин решили, что я заметил добычу. Вместо следов я полез в дальнюю нишу и вытащил два горшка. В одном лежало солёное мясо, в другом — вытопленный жир. Запах заставил людей приблизиться ещё до того, как я снял крышку. В тот день никто не спросил, зачем было оставлять хорошую еду на потом.

Через несколько недель я увидел у другого грота мужчину, который раньше чаще всех таскал мясо из моих запасов. Он отрезал от свежей туши большой кусок, долго держал его в руках, потом сам положил в сосуд и закрыл каменной крышкой. Мне не пришлось ничего показывать. С этого момента запас перестал быть только моей странностью.

К двадцати двум годам мне уже не приходилось доказывать каждую мелочь с нуля.

К двадцати двум годам рядом со мной жили четыре женщины. Иик-ха-ха оставалась первой. Остальные появились позже через родственные переходы между группами, вдовство и новые союзы между семьями. Моя семья редко оставалась без еды, дети были лучше одеты, а в стычках люди знали, что я не брошу своих. Для женщин и их родственников этого было достаточно.

Иик-ха-ха оставалась первой и самой влиятельной из них. Ай-ш-па — Шрам-щека — пришла после гибели своего мужчины в столкновении с соседями; тонкий старый рубец шёл у неё от носа к уху. Она была резкой, не терпела, когда трогали её вещи, и лучше всех учила подростков шить кожу: ошибку показывала один раз, второй раз била по пальцам.

Третью женщину со временем стали называть Бом-на — Горшечная рука. До керамики у неё было другое имя, но оно почти исчезло после того, как она научилась делать самые ровные сосуды. Её пальцы чувствовали толщину сырой стенки лучше моих, а готовый круг она использовала увереннее большинства.

Четвёртую звали Сср-на — Травяная рука. Она перешла к нам через родню Иик-ха-ха и лучше всех в семье скручивала растительное волокно в тонкие шнуры. Сср-на редко спорила вслух, но если считала вещь неудобной, молча переделывала её и пользовалась своим вариантом, пока остальные не начинали копировать.

Девять моих детей успели родиться; двое умерли маленькими, а семеро продолжали расти.

Для XXI века эта цифра звучала бы чудовищно. Здесь окружающие видели другое: у меня выживало слишком много детей.

Они видели их зимой в нескольких слоях сшитой кожи. Видели, как беременные женщины получают мясо из запасов, когда охота неудачна. Видели, что больному ребёнку можно разварить мясо и корни до мягкости. Видели, что мои дети всё равно болеют, падают, получают раны и иногда умирают, но делают это реже.

С этого возраста мой совет уже действительно имел вес. И примерно тогда мы пришли к одному из гротов и увидели разбитую печь.

Сначала я решил, что внутрь обрушился камень, но затем увидел разбитые сосуды.

Сосуды явно не уронили случайно: каждый был разбит отдельно. Крупные куски лежали возле стены, мелкие разлетелись по всему полу. Растяжки для шкур были сломаны, связки сухожилий разорваны, обсидиановые заготовки частью унесены, частью специально разбиты ударами тяжёлого камня. Запас мяса исчез, а горшок с жиром лежал расколотым у стены.

Бом-на присела возле своей старой печи и провела пальцами по сломанному краю. Потом подняла кусок обожжённой глины и швырнула его в стену.

Люди вокруг сразу потребовали идти по следам и догонять тех, кто разгромил грот.

Я вышел наружу и начал смотреть следы. Количество отпечатков сразу показало, что через это место прошла очень большая группа.

Дождя после прохода чужаков не было. На влажной земле различались взрослые и дети, несколько участков были вытоптаны так, что отдельные следы сливались. По ширине движения и количеству костров, оставленных дальше по маршруту, получалось не меньше двух сотен человек.

Это не была одна из частей нашей старой четырёхсотенной общности. Если бы эти люди принадлежали к одной из частей прежней общности, мы давно знали бы о такой большой группе.

Ай-ш-па хотела идти следом сразу, потому что её брат жил в группе, которая могла оказаться на пути пришельцев. Несколько мужчин сразу поддержали её.

Я отказался начинать погоню, пока не станет понятно, с кем именно мы имеем дело.

Двести человек невозможно догонять в ярости, не зная, где они остановятся, сколько у них взрослых мужчин и что вообще произошло в гроте. Они могли разбить вещи просто потому, что не понимали их назначения, могли считать место чужой ловушкой или сами искать тех, кто оставил здесь необычные предметы.

Весь следующий день мы изучали следы, кострища и направление движения чужаков.

Чужая масса пришла с юго-востока, задержалась у грота, потом двинулась дальше к району, который связывал наш маршрут с обсидианом.

Оставить их идти туда без контакта было хуже погони. У обсидиана они встретят сразу несколько наших групп. Если первые же встречи закончатся дракой, две сотни чужаков могут разрушить всё, что мы строили годами.

Я выбрал восемь взрослых мужчин и женщин, связанных с соседями родством. Иик-ха-ха настояла, чтобы Ай-ш-па осталась с детьми, потому что та слишком явно хотела крови; спорить с этим решением я не стал.

Через два дня разведка вывела нас к большой стоянке чужаков у воды. Семьи лежали и сидели отдельными кучками за ветровыми заслонами, между ними ходили дети. Горело несколько костров, значит огонь у пришельцев уже был — либо они знали его раньше, либо переняли у тех, с кем встретились по пути.