К следующей зиме зрение уже позволяло рассматривать ночное небо. Несколько ясных ночей я следил за вращением звёзд вокруг северной части небосвода и оценил широту примерно в сорок восемь градусов. Этого было достаточно, чтобы окончательно исключить привычные районы Африки и Кавказа. Широкая речная долина, окружающие её горы и вулканические породы позже сузили выбор до северо-восточной окраины Карпатского бассейна. Точную точку без долготы я определить не мог, но регион уже представлял достаточно хорошо.

Гораздо раньше стало понятно, насколько необычна сама группа. Сначала мне казалось, что людей просто много. Потом их становилось всё больше. Когда я научился держать голову и мог смотреть по сторонам с рук матери, обнаружилось, что за нашей семейной ячейкой идёт другая, впереди видна третья, а на дальнем склоне иногда появляются ещё люди. На стоянках они не собирались в одну плотную толпу. Между ближайшими семьями оставались десятки и сотни шагов, а вся цепь могла растягиваться так далеко, что её концов я не видел.

К двум годам я уже неплохо считал взрослых и детей вокруг себя и пытался оценивать тех, кого видел на переходах. Получалось около четырёх сотен. Число гуляло: кто-то отставал, кто-то на несколько дней уходил в сторону, несколько семей могли исчезнуть за лесистым гребнем и вернуться позже. Но это была одна связанная общность. Люди узнавали друг друга, женщины переходили между родственными ячейками, дети знали взрослых из соседних частей цепи, а при опасности один крик быстро подхватывали дальше.

Я долго не понимал, зачем они вообще держатся вместе. Четыреста человек должны были выедать местность быстрее, чем успевали находить новую пищу. Так и происходило бы, если бы все кормились на одном участке. Но они не кормились.

Каждая семейная ячейка большую часть дня жила почти самостоятельно. Женщины собирали корни, орехи, зелень и всё съедобное, что ещё оставалось к поздней осени. Мужчины и подростки проверяли следы, искали мелкую добычу, разрывали старые туши, если находили их раньше крупных падальщиков. Соседняя ячейка могла находиться в нескольких сотнях шагов и заниматься тем же самым, не подходя к нашей.

Всё менялось, когда кто-то замечал крупного зверя. Первый раз я увидел это зимой, уже уверенно держась на ногах. Семья впереди нас подняла тревожный крик. Бум-фу-у сразу бросил связку мяса, которую нёс на плече, схватил копьё и побежал. Остальные взрослые мужчины последовали за ним. Хууу-аа подхватила меня одной рукой и пошла следом вместе с женщинами, которые могли двигаться быстро.

На белёсой траве впереди мелькнуло тяжёлое тело крупного быкоподобного животного. Несколько охотников уже гнали его от леса. С другого склона спускались люди, которых утром рядом не было, а следом появились новые семейные ячейки. За короткое время вокруг одного зверя оказалось несколько десятков взрослых.

Копья у них были настолько примитивными, что первое время я не верил собственным глазам. Прямую палку очищали от сучьев, один конец долго скребли острым камнем, пока не получалось деревянное остриё. Даже огонь для закалки не использовали, потому что огня не было.

Зверя загнали к сырому низкому месту. Один мужчина попытался ударить сбоку и получил рогом в бедро. Его отбросило, но остальные продолжили окружение. Кто-то бил дубиной по ногам, кто-то колол копьём, несколько мужчин орали и размахивали руками, не давая животному выбрать свободное направление. Победа получилась не благодаря оружию, а благодаря числу людей и тому, что они могли сменять друг друга.

Когда животное наконец упало, вокруг него сразу начался новый конфликт. Ближайшие семьи пытались отрезать себе лучшие куски. Кто-то схватил печень ещё до того, как тушу раскрыли полностью. Два мужчины сцепились из-за полосы жира. Их растащили родственники, но через несколько минут те же люди вместе удерживали ногу, пока третий резал мясо каменным отщепом.

Так я наконец понял, зачем им требовалась общность почти в четыреста человек.

Редкую крупную добычу сначала требовалось найти на огромной территории, потом не потерять и, если она опасна, задавить числом. Обычная группа из тридцати человек могла неделями видеть только следы и уходящие вдаль спины. Здесь обнаружение одним человеком превращалось в общий сигнал.

При этом вся система держалась не на дружбе. Люди ругались, дрались и постоянно отнимали друг у друга мелкие вещи. Они просто знали, что окончательный разрыв делает каждую часть слабее.

Меня больше удивляло другое. Их предки когда-то умели больше. Среди камней иногда попадались формы, похожие на очень грубые остатки ашельской традиции. Один старик мог несколько часов отбивать крупный кусок с двух сторон, но делал это без уверенности, будто повторял движение, смысл которого давно потерял. Молодые чаще брали первый удобный отщеп и выбрасывали его, когда кромка тупилась. Хороший рубильный инструмент не был нормой. Сложных креплений я не видел вовсе.

С огнём произошла другая потеря: люди сохранили память о нём, но утратили способ его получения.

Не как о технологии. Как о странной вещи из рассказов стариков. В языке сохранился звук, обозначавший огонь, и жест колышущихся пальцев. Когда молния ударила в далёкий склон и ночью над лесом появилось красное зарево, старики называли его тем же словом. Один показывал, как когда-то его мать видела горячее дерево, которое не гасло долго. Другой утверждал, что старые люди умели переносить маленький огонь, но никто из слушавших не знал как.

Люди жили здесь уже много поколений: они сами дошли до использования шкур от холода, но за то же время успели потерять часть технологий предков.

Шкуры были отдельной бедой. Их снимали, очищали камнем насколько хватало терпения, иногда сушили, но полноценной выделки почти не было. После дождя они тяжелели и начинали вонять. Потом высыхали так, что сгибались с хрустом. Через несколько недель края рвались, шерсть выпадала, кожа трескалась.

Хууу-аа постоянно меняла куски, которыми укрывала меня ночью. Она не знала, почему одна шкура служит дольше другой, зато быстро замечала результат. Это сделало её первым взрослым человеком, через которого я смог хоть немного влиять на происходящее.

К тому времени мне было чуть больше двух лет. Зимой на мелкой воде возле берега замёрз прозрачный лёд. Днём солнце поднялось достаточно высоко, и я нашёл кусок почти без пузырьков. Самостоятельно превратить его в приличную линзу двухлетними руками оказалось сложнее, чем я ожидал. Лёд постоянно выскальзывал из рук, а пальцы быстро немели. Я облизывал поверхность, тёр её ладонями, пытался сгладить края и в итоге получил кривую ледяную шайбу, которая почти не собирала свет в одной точке.

Хууу-аа некоторое время наблюдала, потом отобрала у меня лёд, решив, что я просто мёрзну ради игры.

Я забрал его обратно и показал на солнце, потом на сухие волокна травы возле заслона.

По её лицу было видно, что связь между льдом, солнцем и сухой травой она не поняла.

Пришлось снова поднести лёд к труту и двигать его, пока на траве не появился крошечный яркий кружок. Хууу-аа присела рядом и стала следить за моими руками. Я двигал кусок слишком резко, поэтому пятно постоянно уходило. Тогда она взяла мои руки своими и удержала.

Через несколько мгновений из сухих волокон потянулась тонкая струйка дыма.

Хууу-аа отдёрнула руки так быстро, будто из травы выползла змея. Я зажал трут ладонями от ветра и едва не раздавил тлеющее место. Она снова вмешалась, на этот раз осторожнее. Мы добавили сухих волокон, и дым стал густеть. Я осторожно подул на тлеющее место, после чего Хууу-аа повторила движение.

Когда к тлеющим волокнам добавили ещё сухой травы, над ними поднялось маленькое пламя.

Хууу-аа отшатнулась и позвала взрослых таким криком, будто рядом появилась опасность.

К нам сбежались ближайшие взрослые. Бум-фу-у сначала решил, что горит заслон, и ударил по огню шкурой. Я успел вцепиться в его запястье. Хууу-аа оттолкнула его и быстро показала последовательность: лёд, солнце, сухая трава, дым.