После этого обычная жизнь снова заняла дни. Мать сначала таскала Липкую на себе, потом всё чаще заставляла её ходить самой. Колючая, бывшая подростком в начале моей жизни, стала взрослой самкой и по-прежнему предпочитала кормиться немного в стороне от общей давки. Взрослые дрались из-за еды, дети играли возле них, а через час те же участники ссоры могли спокойно сидеть рядом и вычёсывать друг другу шерсть. Несколько спокойных сезонов позволили мне впервые допустить, что семнадцать при рождении были просто неудачным моментом и группа ещё сможет вырасти.
Длинноногих людей я увидел, когда мне было около семи лет. Их тела узнавались сразу. Я несколько раз жил среди таких групп и хорошо помнил ощущения длинного шага, более удобное движение по открытой земле, меньшую зависимость от деревьев и заметно более устойчивые связи между близкими взрослыми. Кроме того, я помнил их язык.
Нынешний рот не позволял воспроизвести большую часть знакомых звуков. Пришлось выбирать те, которые получались, и дополнять жестами. Я оставил своих дальше, подошёл один и показал мирное намерение, воду и уход в сторону. Мужчина впереди остановился, дождался моего повторного сигнала и ответил похожим жестом.
Я показал, что мы не идём к их детям, не претендуем на место и уйдём в сторону. Мужчина посмотрел на моих, затем на своих и повторил жест ухода в противоположном направлении. Ответ был слишком точным, чтобы принять его за случайное подражание.
Обе группы разошлись без драки. Несколько дней я возвращался мыслями к этой встрече и не видел причин окончательно отказываться от дальнейших попыток договориться. Через несколько месяцев жизнь напомнила о другой опасности, с которой никакой договор не помогал: заболел Белолобый.
К тому времени он уже был не маленьким ребёнком, а подросшим самцом, который часто крутился возле Локтя и таскал его камни. Сначала появилась слабость, потом высокая температура. Я заставлял его пить, держал в тени, следил за дыханием, выбирал мягкую пищу. На третий день стало легче, и он даже поднялся сам. На следующий снова лёг. К вечеру он почти не реагировал на прикосновения. Ночью его дыхание окончательно прекратилось.
Никакого лечения, которое я мог бы провести здесь и сейчас, не существовало. Знания помогли продержать его дольше, но не дали нужного лекарства.
Вторая встреча с длинноногими началась ещё спокойнее первой. Один из мужчин узнал часть моих сигналов. Не тот, с которым я встречался раньше, но язык был достаточно близким. Я показал воду, нашу группу и уход. Он ответил вопросом, который я понял как направление.
Сбоку двое взрослых начали расходиться шире. Ещё один подошёл ближе к Бугру. Их было больше, чем нас, и теперь я слишком хорошо знал это приготовление к нападению, чтобы ждать продолжения. Я резко позвал своих и показал отход. Широкая сразу отступила, Мать собрала детей, Локоть повернул за мной, но Бугор остался на месте.
Чужой мужчина приблизился ещё на шаг. Бугор выпрямился, показал зубы и качнул копьём. Тот остановился, и на несколько секунд столкновение ещё можно было закончить без крови. Потом камень прилетел со стороны и ударил Бугра в плечо.
Бугор бросился вперёд, а я успел встать рядом с Широкой и криком заставил Локтя держаться ближе. Первый чужак отступил от копья Бугра, второй вошёл на его место. Широкая ранила мужчину в бедро. Тот вскрикнул, и почти сразу двое его родственников оказались рядом, не дожидаясь команды.
У нас всё происходило иначе. Я показал Локтю закрыть правую сторону. Потом заметил, что Кривозубая с Крепышом слишком близко, и закричал им отходить. Пока возвращал Локтя, Бугор уже погнался за отступившим противником дальше, чем нужно. Двое длинноногих обошли его с разных сторон.
Я заорал, но Бугор повернулся только на первый звук. Камень ударил его в затылок. Он пошатнулся, успел ткнуть копьём одного нападавшего в живот, после чего второй ударил сбоку тяжёлой дубиной.
Бугор упал и ещё двигался, но расстояние до него уже закрывали трое. Возвращаться означало потерять ещё людей. Я снова дал сигнал отхода и на этот раз не остановился.
Нас не преследовали долго. Один чужой тяжело хромал после удара Широкой, второй сидел возле раненого в живот, а тело Бугра осталось им.
По дороге я снова и снова восстанавливал порядок действий. Копья сработали: мы ранили двоих и смогли уйти. Подвело не оружие, а то, сколько отдельных подсказок требовалось моим сородичам во время самой драки. У длинноногих один сам занимал место другого, родственники двигались на помощь без того, чтобы кто-нибудь каждый раз показывал им направление, а преследование прекращалось, когда риск становился выше выгоды. После этого я перестал требовать от своих сложных совместных действий, которые они всё равно выполняли только под постоянными подсказками.
Вместо этого оставил несколько реакций, которые можно было довести повторением: мой первый сигнал — слабые назад; второй — взрослые ближе друг к другу; третий — немедленный отход; упавшего врага не преследовать; оружие не бросать, пока опасность рядом. Широкая усвоила почти всё. Остальным на закрепление тех же реакций потребовались месяцы.
После смерти Бугра Тихая стала чаще держаться возле тех, кто вернулся с драки возбуждённым и злым. Она переходила от одного к другому, часами перебирала шерсть, подпускала к себе детей и почти никогда не отвечала на толчок немедленной дракой. Рядом с ней даже взрослые самцы обычно быстрее успокаивались.
После одной незначительной стычки Тихая поранила ногу об острый камень. Я промыл рану, удалил грязь и несколько дней следил за ней. Сначала всё выглядело нормально. Потом края припухли, кожа стала горячей, появился запах.
Я снова очищал, давал ей покой, не позволял зализывать грязными пальцами. На время отёк уменьшился. Через несколько дней вернулся сильнее.
Тихая умерла ночью, и только после этого стало заметно, сколько мелких конфликтов прекращалось рядом с ней ещё до настоящей драки. Рваноухая чаще огрызалась на Кривозубую. Локоть несколько раз ударил молодого самца из-за пищи. Колючая вообще начала уходить кормиться дальше.
Я попробовал компенсировать то, что раньше происходило само. После конфликтов подходил первым, садился рядом, начинал груминг, иногда подтягивал к себе второго участника. Работало не всегда, но несколько раз ссора прекращалась раньше. К тому времени нас осталось одиннадцать — почти вдвое меньше, чем я видел у некоторых соседних групп людей, и несравнимо меньше, чем в скоплениях массивных соседей.
В ту ночь гиены крутились рядом несколько часов, и слышать их мы начали задолго до того, как увидели первые тени между кустами. Я разложил оружие возле взрослых и несколько раз менял место, чтобы дети оставались между нами. Первые подходы закончились без последствий. Камни и копья держали животных дальше. Потом две гиены одновременно появились с одной стороны, и все повернулись туда.
Третья подошла сзади и оказалась рядом с Липкой. Она уже была достаточно большой, чтобы спать не на матери. Она вскочила от шума и побежала не внутрь, а в сторону. Гиена схватила её за ногу.
Мать оказалась рядом раньше меня. Вцепилась животному в морду, получила укус по предплечью, но заставила отпустить ребёнка. Вторая гиена тут же схватила Липкую поперёк туловища.
Я ударил копьём, промахнулся по корпусу и задел заднюю лапу. Широкая бросила камень, и животное отступило, но ребёнка не выпустило.
Мать побежала следом, но я догнал её уже за пределами нашего круга и вцепился в плечо. Она вырывалась, била меня рукой, пыталась снова броситься за уходящими животными. Пришлось повалить её на землю и удерживать, пока крики Липкой не исчезли вдали. Мать ещё долго лежала, тяжело дыша. Потом встала и пошла по следу.
Я пошёл рядом с ней, и вскоре мы нашли кровь, клочья шерсти и место, где гиены остановились. Дальше следы расходились, а тела ребёнка мы так и не нашли.
Следующие ночи мать часто просыпалась от любого далёкого крика. Несколько раз вставала и уходила в темноту. Теперь уже я следовал за ней и возвращал обратно.
